Иногда, во сне, я слышал ее призыв – одинокий звук, глубокий и страшный, приглушенный вопль отчаяния Он звучал жалобно, словно огромный гонг резонировал на дне бездны подсознательного. Его печаль была всепроникающей, от нее нельзя было скрыться.

Я пытался обернуться и посмотреть, что там позади Ощущение было такое, что там скрывается лицо, или голос, или человек, которого я знаю, но, сколько я ни оглядывался, это пряталось за пологом сна.

Иногда ощущение становилось сексуальным – горя‑чее, скользкое, влажное объятие, окутывающее меня целиком, словно все мое тело глубоко погружалось в матку чего‑то родного.

Иногда я слышал, как меня окликали по имени откуда‑то издалека. А иногда я знал – внезапно как будто расправлялся миллионократно, и в мозгу фейерверком взрывалось понимание. В это наикратчайшее, раскаленное добела мгновение я не только понимал огромность мысли, охватившей меня. Я становился существом, способным творить и владеть грандиозным. Я тянулся к нему, но, прежде чем пальцы смыкались вокруг него, я просыпался, весь в поту и дрожащий – и это нервирующее своей незавершенностью ощущение продолжало мучить меня сутки и недели; мой сон нарушался, а тело болело от желания, удовлетворить которое не было никакой возможности.

Иногда ощущение было такое, словно меня окутывал влажный туман моего собственного разума, по‑прежнему отравленного похмельным восторгом от пережитых ярких галлюцинаций. Или, возможно, мозг просто покрывался испариной, и это была более мягкая форма галлюциногенной лихорадки.

Иногда я ощущал себя червем. Как червь видел, слышал и чувствовал всем своим телом – все сразу. От этого я подергивался. Чесались те места, которых я не мог почесать. Возникал голод на те вещи, которых я не мог попробовать, которых не знал. Безнадежно отчаявшийся, как подросток, мечтающий познать тайну совокупления, я испытывал чувство, намного более глубокое, намного превосходящее это простейшее стремление, о котором человек по‑прежнему ничего толком не знает.

Иногда я сидел в одиночестве и нянчил в себе это потрясающее влечение, нащупывая более совершенные отношения, чем грезились раньше. А иногда я был уверен, что сошел с ума, и сумасшествие пожрало меня, а то, что осталось, бредет вниз по глухому коридору навязчивой идеи.

Иногда я чувствовал себя распоротым.

Мне хотелось рассказать кому‑нибудь, что именно я чувствую, но еще сильнее я ощущал необходимость держать язык за зубами. Предполагалось, что мне доверено открытие. Но если то, что я открыл, было настолько пугающим, что ставило под сомнение мою способность выполнить свое предназначение, то я не осмеливался сообщить об этом. Я не мог позволить им остановить меня. Только не сейчас.

Итак, я хранил молчание и странные сны про себя. И гадал, что же такое безуспешно пыталось поведать мое подсознание.

Так являются эти бездумные слизни детенышами червей или нет? У меня никак не складывалась цельная картина. Я не мог найти логику. Меня глодала мысль, что здесь кроется что‑то страшно важное. Я не находил себе места, уверенный, что должен это видеть, но никак не могу. На руках была половина головоломки – и ничего, чтобы приставить к ней. Как я ни вглядывался, ничего разглядеть не удавалось.

Мне показалось, что Зигель что‑то говорит.

– А? Что? Прости.

– Я спросил, о чем вы задумались?

– О, э… так, о ерунде. – Я быстро нашелся: – Просто я думал, что мы, по всей видимости, близки к тому, чтобы отхватить за эту штуку одну из умопомрачительных премий.

– Разве это ерунда? – удивился Зигель. Я ухватился за тему: – На что ты собираешься потратить свою долю?

– Придумаю что‑нибудь. Например, куплю чашку кофе и буду просто сидеть и целый день его нюхать.

– Кофе? – спросила Уиллиг. – А что такое кофе?

– Это похоже на коричневую бурду, только пе так противно.