— Тем труднее взяться за него.

Мамонич перебил:

— Пиши, это будет для тебя практика; голова оригинальная; смотри, как она характерна!

Старик покраснел.

— А пан Жарский, — продолжал Мамонич, — за такой художественный портрет уплатит…

— Уплатит! — перебил быстро и живо старик. — Обыкновенно за портреты платят у нас сто злотых, а так как этот будет художественный, то вдвойне.

— Тысяча злотых, — сказал Тит.

— Сразу видно, что вы приехали из-за границы. Но, дорогой господин, у нас тысячи не сыплются за картины из рукава; страна бедная.

— Я ведь вас не заставляю заказывать портрет.

— Я рад бы иметь работу такого художника, как вы! — сказал льстиво старик.

— Тогда я напишу без всяких требований.

— Как так?

— Ничего не возьму, с тем лишь условием, что оригинал портрета будет моей собственностью, а копию сделаю для вас.

Старик почесал лысину.

— Видишь! — сказал Мамонич. — И тебе не стыдно! Ты, такой богатый!

— Я богатый! Я богатый! — со страхом воскликнул старик. — Кто! Я?.. Клевета!

— Обладая таким прелестным собранием картин…

— У меня нет картин.

— О! О! Зачем эти штуки с нами! — перебил бесцеремонно Тит. — Знаем хорошо о твоих богатствах.

Жарский оборвал разговор, внезапно прощаясь, и шепнул Яну на ухо:

— Завтра к вашим услугам.

— Знаешь, — начал Мамонич после его ухода, — это большой оригинал. Он приобретает картины и запирает их, чтобы никто их не видел; не показывает никому. В сундуках и ящиках лежат у него дорогие полотна, приобретенные в монастырях в качестве копий, старательно свернутые, занумерованные, которые никогда не увидят дневного света, разве после его смерти… Но скажи мне, что ты делал у каштеляна?

Ян ничего не скрыл от друга; он рассказал ему все.

— Скверно! — сказал Тит. — Каштелянша хочет, очевидно, позабавиться на твой счет, а ты подчиняешься ее капризам, как ребенок. Это может обойтись тебе дорого. Влюбленному в нее (если, к несчастью, это должно случиться), знаешь, что тебе остается? Притворяться совершенно равнодушным, вежливо иронизировать и смеяться, это еще единственное средство. Нежностью дела там не выиграешь. Француженка, я уверен, даже вместе с мужем будет над тобой смеяться. Ты будешь страдать, а она будет торжествовать, как над недорослем. Скверно это кончится, я тебе предсказываю. Даром потеряешь время. Ты дал им две картины, разве мало? Перестань ходить под каким-нибудь предлогом.

— Не могу.

— Будь тогда холодным и равнодушным.

— Я не умею играть; я таков, каким меня сделали обстоятельства.

— Без дозы игры нет жизни. Впрочем, как хочешь. Что касается этого старика, что я нашел для тебя, не выпускай его из рук; в худшем случае это все-таки спасение. Он по крайней мере любит картины и понимает их. В знании никто ему не откажет, а самое странное и почти непонятное то, что прячет картины и ласкает их, как скупец сокровища. Целые дни проводит над ними . Случалось мне застать его над почерневшим Бамбахом, отыскивавшим с трудом мысли автора, утерянные эффекты, почерневшие вследствие выпадения дна или под проклятым лаком; случалось мне видеть его на коленях перед картинами в экстазе и порыве юноши. Тогда лицо его меняется, глаза застилают слезы. Запершись на ключ, он развертывает свои любимые картины и начинает их осмотр. Каждая из них известна ему до мельчайших подробностей, отреставрирована, почищена и как можно заботливее сохранена. Ему кажется, что чужой глаз отнял бы что-нибудь при обзоре его сокровищ.