— Почему вы так упорно молчите? — спросила после паузы каштелянша. — Я хотела бы узнать, как с того времени, когда я мы познакомились, когда вы здесь бываете, все еще верно то, что вы мне говорили при первом посещении: вы никогда не любили? Не любите?

— О, теперь люблю! — воскликнул Ян, не в силах удержаться.

Лицо пани Эльвиры приняло насмешливое выражение.

— Как бы мне хотелось видеть ту, которую вы полюбили! Правда ведь, художник должен любить красивую?

— Она красива, как ангел! А каждое ее движение, каждый жест полны неописуемой прелести!..

— Она и добра как ангел?

— Как ангел недоступна.

— А! А! Что-то очень высоко устремились ваши глаза! Жаль!!

И сжав губы умолкла, а Яна даже мороз продрал по коже. Она поднялась с кушетки.

— На сегодня довольно, — сказала она, — завтра кончим, не так ли?

Она проговорила это холодным и гордым тоном, перейдя комнату равнодушно, с выражением барской скуки на лице; но в дверях повернула голову, и Ян встретился с ласковым манящим взглядом, которого уже не умел разгадать. В этой женщине были перед ним две: одна нежная и любящая, другая холодная и гордая. Он убежал домой. Мамонич ждал его там, выслушал рассказ.

— Дорогой мой, — сказал, — совершенно очевидно, что она над тобой смеется. Кончай работу и брось их к черту, уходи.

— Уходи! — повторил Ян. — Хорошо тебе говорить это со стороны. Уже поздно! Я ничего не желаю, только быть около нее, в презрении, хотя бы осмеянный, видеть ее ежедневно и страдать из-за нее. Я был бы ее слугой, лишь бы быть с ней. Она сделалась потребностью моей жизни; я вижу ее во сне, наяву, в каждой женщине; в каждых глазах, которые на меня смотрят, вижу ее взгляд; я для нее забыл обо всем. Знаешь, что я тебе скажу: для нее я готов бы совершить подлость!

Тит побледнел.

— Ян, — сказал он, — не поручусь за самого себя, что раз в жизни не поддамся подобному твоему безумству. Но если меня коснется это несчастье, то разве в силу Божеского предопределения или роковой случайности. Ты же сам добровольно призвал его. Было время, когда можно было уйти.

Ян печально опустил голову.

— Уже поздно, — промолвил, — уже поздно!

— Да, теперь поздно, но есть еще спасение. Не возвращайся завтра, возьмись за работу, наметь себе что-нибудь грандиозное, наконец, влюбись в кого-нибудь, для излечения от одной болезни захворай другой. Это будет вроде оттягивающего пластыря.

— Ты говоришь холодно, рассуждаешь без сердца, это невозможно!

— Ах, бедный Ян, бедный Ян! Возможно, что теперь покончено со всей твоей будущностью. Нужно же было самому тебе запутаться?

На другой день портрет каштелянши должен был быть, наконец, закончен. Ян отправился туда возбужденный и беспокойный. Она уже ждала его, с французской книжкой в руках, хмурая, печальная, рассеянная. Каштеляна не было.

— Кончайте, — сказала она.

Ян быстро принялся за работу, молча писал; она читала, но немного погодя с неудовольствием отбросила книжку и опять устремила на него свой страстный, убийственный взгляд.

— Скоро кончите? — спросила она.

— Сегодня! С этой мыслью трудно мне свыкнуться, так я привык ежедневно видеть вас. — Не знаю, что с собой сделать.

— Будете писать портрет каштеляна для меня! — добавила насмешливо она.

— О! Это совсем другое занятие!

— Так по-вашему я настолько хороша? Я могла бы послужить образцом? Как это лестно! Но я так подурнела, исхудала, почернела под вашим отвратительным небом!

— Ах! Вы и так слишком красивы:

— Женщина не может быть слишком красива, — ответила с улыбкой и своим обычным взглядом, — c'est son métier a elle .