Разведчики не успели достигнуть каменистого гребня, за которым скрывались калуны, когда орки Шханцу шумно поднялись из укрытий и устремились к ним. Мёршины, кажется, нисколько не удивились (видимо, слава предателей пристала к их недавним союзникам намертво) и дружно повернули назад. Вслед им была выпущена туча стрел, трое упали, остальные скрылись за поворотом, откуда почти тотчас выкатила волна мёршинов.

Две толпы сошлись прямо под засадой Истер. Мёршины сумели сразу занять выгодное положение выше по откосу и стали теснить шханцунов. Уверенно жалили обвитые алыми лентами копья, мелькали в воздухе мечи. Бой был коротким — шханцуны не собирались упорствовать. Наскоро выполнив условие Истер, они развернули волчецов и пустились наутек, оставив десятка четыре убитыми и ранеными и нанеся противнику примерно такой же урон.

Однако и расчет Истер заключался отнюдь не в том, чтобы заставить шханцунов биться до последней капли крови. Они принесли больше пользы, заставив мёршинов повернуться спиной к откосу. Орки Мёрши метали им в спину стрелы, многие, не успевшие в ходе стычки даже сойтись с врагом вплотную, пустились в погоню, не слушая окликов и увлекая за собой остальных.

В эту минуту и обрушились сверху орки Клахара, ведомые человеком.

К дальнейшему Истер особенно не присматривалась. Диковатые мёршины, отродясь не пытавшиеся биться в строю (притом что многие кланы всерьез пытались перенять «изобретенное» Клахаром искусство слаженного боя), умели драться зло и самозабвенно, но их сопротивление было сломлено без усилий. Ливень стрел, затем дротики, и вот уже кривые мечи калунов жадно пьют кровь. Даже не бойня, не хладнокровная резня, а что-то сродни монотонной работе, вроде прополки сорняков.

Только один сотник Мёрши, собрав вокруг себя остатки своих орков, отчаянной бранью заставил их сомкнуться плечом к плечу и попробовал пробиться через калунов, — видимо, в том направлении, где ожидал встретить второй отряд. На пути у него встало одетое в железо незнакомое существо, от которого веяло такой жутью, что сплоченный в минуту безумной надежды строй тут же стал распадаться.

А Длинный Лук, в тот миг решительно не помнивший себя, один налетел на мёршинов. Ближайший волчец шарахнулся от него, сбросив седока, другого Джок поразил в шею, зверь взвился и упал, придавив еще одну тварь. Джок разрубил направленное ему в голову копье сотника и обратным движением снес тому башку. Мёршины пытались достать его — без успеха. Редкие копья, что дотягивались до Джока, не оставляли на доспехах Рота даже царапин, а Цепенящее Жало наносило страшные раны, отнимая жизнь за жизнью. Даже волчец Джока дрался яростнее мёршинских, легко подминая их, прокусывая шкуры, разрывая плоть одним ударом лапы.

Так и не сладившие с Длинным Луком мёршины попали в кольцо. Раххыг, с исключительной ловкостью орудовавший ятаганом, пробился к человеку и едва успел отшатнуться от гудящей в воздухе полосы Цепенящего Жала.

— Эй, это же я! — крикнул он, на всякий случай держась в нескольких шагах. — Остановись, врагов уже не осталось!

Джок потряс головой и огляделся. Ну не то чтобы совсем не осталось, скорее следовало сказать, что врагов не осталось именно для него. Последние мёршины, даже видя, что их не собираются пленять, шарахались от него, предпочитая умирать под ятаганами калунов.

— Ты поистине великий воин, — тонко польстил Раххыг. — Тут десятка полтора валяется, а я-то едва моргнуть успел.

Джок, не отвечая, спешился и подошел к ближайшему мёршину. Смотреть на то, что от него осталось, вряд ли даже окрам было приятно: глубоко разрубленная ключица, не столько отсеченная, сколько оторванная левая лапа, брюхо и пах разворочены когтями волчецов. Однако он был еще жив, по окровавленной морде в такт биению сердца пробегала мелкая дрожь, меж клыков сочилась бурая пена.