— Какой же длинный вечер. И такой грустный для тебя, — сказала она.

— Он был хорошим для нас обоих. — Свердлов протянул руку. Когда она взяла ее, он положил другую руку ей на плечо. — Одно удивило меня. Почему ты не предложила, чтобы я перешел на вашу сторону? Разве я не нужен Западу?

— Возможно. — Джуди посмотрела на него. — Но это не для тебя. Я знаю.

— Я тоже, — сказал он. Он провел рукой по ее плечу, по шее под волосами. — Я думаю, что ты нейтральный человек. Тебе не надо новообращенцев.

— Нет. И я не хочу, чтобы обращали меня. Я верю в право выбора. Но ты не беспокойся. Я думаю, твое чувство разочарования пройдет, это же только настроение.

Он заговорил тихим голосом:

— Знаешь что? Ты забыла про полковника, правда?

— Спокойной ночи, — произнесла Джуди. Она шагнула к своей двери, до нее оставалось не больше пяти футов.

— Завтра пойдем и поищем твой тамаринд.

— Что ты скажешь, если мы найдем его?

— А что ты скажешь, если мы его не найдем?

Эти слова она тоже повторяла на каждом шагу, делая ударение на прилагательном. «Все на одно лицо, и не с кем поговорить». Такое отношение коробило Фергуса Стефенсона. Фанатично преданный всем, кто принадлежал к кругу его сотрудников, он проявлял крайнюю щепетильность в общении даже с каким-нибудь простым клерком. Он никогда не кичился своим вызывающим благоговение рангом или в равной степени вызывающим благоговение опытом, чтобы ткнуть кого-нибудь носом в совершенный промах. Он был образцовым во всех отношениях, что было слишком хорошо известно его жене. Сотрудники говорили о нем с примесью восхищения, но это очень раздражало ее. Еще бы, они ведь не жили с ним! Они видели импозантный фасад, а она существовала вместе с обитателем вылизанного добела склепа и могла клятвенно засвидетельствовать, что это труп. В тот вечер, когда они одевались к ужину, она сообщала ему из ванной о своих впечатлениях.

— Это очень приятная девочка, — повторила она. — Оказывается, когда я была на Цейлоне, ее старший брат вывозил меня на прогулки. Очень милый и недурен собой. С ужасно смешными пушистыми усами.

Фергус Стефенсон подошел к открытой двери ванной:

— Рад, что она тебе понравилась. Это поможет Патерсону.

Жена повернулась к нему. Она стояла перед зеркалом с губной помадой в руке.

— Черта с два, — фыркнула она. — Ничего ему не поможет, пока он не бросит малютку, к которой ездит в Нью-Йорк! О Фергус, прекрати прикидываться, будто ты не знаешь — его уже проверял эта ищейка Лодер.

— Кто тебе сказал об этом? — Он отошел в сторону, чтобы она его не видела. Так он чувствовал себя увереннее.

— Не имеет значения. Сказали. Она ждет ребенка и очень переживает. Только одевается совершенно нелепо. Это моя единственная претензия к ней.

— Боже, — заметил Стефенсон. — Да она, по-видимому, исключительная особа.

Он зачесывал волосы назад, но в зеркало не смотрел. Кто мог сказать жене про расследование в отношении Патерсона? Он зачесывал волосы, пока не стало саднить голову. Кто же на этот раз?

Этого вопроса ему бы вообще не следовало задавать. Они женаты двадцать лет, у них трое детей, девятнадцатилетняя дочь и двое мальчиков-школьников в Англии. Давным-давно, после рождения последнего ребенка, он взял себе за правило не задавать подобных вопросов. У него не было полной уверенности относительно их младшего ребенка. Иногда ему казалось, что в сыне есть какие-то его черты, но иногда мальчик казался совершенно чужим.