Он погладил ее волосы.

– Ты говорила, что у тебя сегодня был интересный день?

– Да, и вчера, и сегодня. Я была в твоем посольстве и получила паспорт, в точности как ты мне велел, а са…

– Здорово. Теперь ты канадка.

– Нет, любимый, иранка. Канадец – это ты. Послушай, самое лучшее – это то, что я была в Дошан-Таппехе, – с гордостью произнесла она.

– Господь Всемогущий, – вырвалось у него против воли, потому что она не любила, когда он поминал имя Господа всуе. – Извини, просто… но это же безумие, там ведь вовсю стреляют, ты с ума сошла, что подвергла себя такой опасности.

– О, в сражении я не участвовала, – весело прощебетала она, встала и выпорхнула из комнаты со словами: – Сейчас я тебе покажу. – Через мгновение она вновь показалась в дверях. Она накинула серую чадру, которая покрывала ее с головы до пят и закрывала большую часть ее лица. Чадра на ней не понравилась ему совершенно. – Ах, господин, – сказала она на фарси, кружась перед ним, – вам не нужно за меня бояться. Аллах присматривает за мной, и Пророк, да будет имя Его благословенно тоже. – Она замолчала, увидев выражение его лица. – Что случилось? – спросила она по-английски.

– Я… я никогда не видел тебя в чадре. Это не… она тебе не идет.

– О, я знаю, что она уродлива, и никогда бы не стала надевать ее дома, но на улице в ней я чувствую себя спокойнее, Томми. Все эти ужасные взгляды, которые бросают мужчины. Пора нам всем вернуться к ней – и лицо закрывать тоже.

Он был в шоке.

– А как насчет всех прав и свобод, которые вы завоевали? Право голоса, право не носить чадру, свободу ходить куда вам хочется, выходить замуж за кого вам хочется, перестать быть невольницами, которыми вы были раньше? Если ты согласишься на чадру, то и все остальное потеряешь.

– Может, да, а может, и нет, Томми. – Она была рада, что они говорили по-английски, и она могла с ним немного поспорить: с мужем-иранцем это было немыслимо. И так рада, что решила выйти замуж за этого человека, который – просто невероятно – позволял ей иметь собственное мнение и – еще более невероятно – позволял ей открыто его выражать в разговоре с ним. Это вино свободы быстро ударяет в голову, подумала она, очень трудный, очень опасный напиток для женщины – как нектар в райском саду.

– Когда Реза-шах снял покрывало с наших лиц, – сказала она, – ему следовало еще изъять одержимость из мужских голов. Ты не ходишь на рынок, Томми, и не ездишь в машине, то есть, я хочу сказать, не как женщина. Ты не представляешь, что это такое. Мужчины на улицах, на базаре, в банке – повсюду. Они все одинаковые. Ты читаешь на их лицах одни и те же мысли, одну и ту же одержимость, в каждом из них – мысли обо мне, которые должны возникать только у тебя. – Она сняла чадру, аккуратно сложила ее на стуле и снова села у его ног. – С сегодняшнего дня я буду носить ее, выходя на улицу, как моя мать и ее мать до нее, не из-за Хомейни, да охранит его Бог, а для тебя, мой любимый муж.

Она легко поцеловала его и села к нему на колени, и он понял, что для нее это вопрос решенный. Если только он не прикажет ей этого не делать. Но тогда мир и покой покинут их дом, потому что, если разобраться, это было ее право – принимать решения в подобных делах. Она была иранкой, его дом был иранским и всегда будет только в Иране – одно из условий, поставленных ее отцом, – поэтому и беда в доме будет иранской, и добиваться своего она тоже станет по-ирански: дни, наполненные вздохами и взглядами, полными душевной муки, редкая слезинка, отстраненное, рабское угождение ему, осторожные всхлипывания по ночам, новые терзающие вздохи, ни слова, ни взгляда, в которых читался бы гнев, – и все это оказывает просто убийственное воздействие на душевный покой мужа, отца, брата.