|
Ночь была звездной и мягкой, дом – богатым и просторным, расположенным в районе Шемиран у подножия гор Эльбурс, и этот званый вечер был похож на все другие такие же вечера, куда его, благодаря его знанию фарси, обычно с удовольствием приглашали. Все иранцы были хорошо одеты, повсюду слышался смех, сверкали драгоценности, столы ломились от обилия блюд, как европейских, так и иранских, горячих и холодных. Разговоры велись о последней театральной постановке в Лондоне или Нью-Йорке, слышались реплики типа «вы едете в Сент-Мориц кататься на горных лыжах или в Канны на сезон?», или о цене на нефть и слухах из придворной жизни, «его императорское величество то, ее императорское величество это», и были щедро сдобрены подчеркнутой вежливостью, лестью и чрезмерными комплиментами, столь необходимыми во всем иранском обществе, – охраняя фасад спокойствия, вежливости и обходительности, за который редко удавалось проникнуть человеку постороннему даже из иранцев, не говоря уже об иностранце.
В то время он был расквартирован в Гелег-Морги, военном аэродроме в Тегеране, где обучал пилотов Иранских ВВС. Через десять дней он должен был уезжать к месту своего нового назначения в Загрос, зная, что этот новый режим – две недели в Загросе, одна в Тегеране – еще больше разозлит его жену. Сегодня утром, в припадке ярости, он ответил на ее письмо и отправил заказным: «Если хочешь оставаться в Англии, оставайся в Англии, но прекрати сучиться и перестань поливать грязью то, о чем не имеешь никакого понятия. Покупай свой пригородный дом где тебе угодно – только я там НИКОГДА жить не буду. Никогда. У меня хорошая работа, и за нее нормально платят, мне она нравится, и говорить тут больше не о чем. У нас хорошая жизнь – ты увидела бы это, если бы открыла глаза. Ты знала, что я пилот, когда мы собирались пожениться, знала, что это жизнь, которую я для себя выбрал, знала, что я не стану жить в Англии, знала, что это единственное, что я умею делать, и меняться мне поздно. Прекрати ныть или пеняй на себя. Если хочешь перемен, так тому и быть…» К чертям все это. С меня довольно. Господи, она говорит, что ненавидит Иран и все иранское, но ничего об Иране не знает, ни разу даже из Тегерана не выезжала, не хочу – и все тут, ни разу даже не попробовала их еду, только и ходила по гостям к этим своим британским женам – вечно одним и тем же, громогласному, зашоренному меньшинству, изолированному от всех и вся, в равной степени скучающему и скучному с их бесконечными бриджами и чаями – «Но, дорогой, как ты можешь носить хоть что-то, что не куплено в „Фортнум“ или „Маркс и Спенсер“…» – которые расфуфыриваются, получив приглашение в Британское посольство на очередной нудный ужин с неизменным ростбифом и йоркширским пудингом или на чай с бутербродами с огурцом и кексами с тмином, и все непоколебимо уверены, что все английское – самое лучшее в мире, особенно английская кухня: вареная морковь, вареная цветная капуста, вареная картошка, вареная брюссельская капуста, полусырой ростбиф или пережаренная ягнятина – пик совершенства, чтобы меня черти взяли… – О, ваше бедное превосходительство, вы совсем не выглядите счастливым, – тихо произнесла она. Он обернулся, и его мир стал другим. – Что случилось? – спросила она, ее брови чуть заметно нахмурились. – Простите, – выдохнул он, на мгновение потеряв ориентацию, сердце глухо стучало в груди, горло болезненно сжалось – он никогда не испытывал ничего подобного. – Мне показалось, что вы видение, что-нибудь из «Тысячи и одной ночи», что-то волшебное… – Он с усилием замолчал, чувствуя себя полным идиотом. – Извините, мои мысли были за миллион миль отсюда. Меня зовут Локарт. Том Локарт. – Да, я знаю, – рассмеявшись, сказала она. |
