— Садись.

Ци Линь присела на край бамбукового дивана. Маленькая и хрупкая, словно птичка, она, не отрываясь, смотрела на полковника Ху своими огромными, темными, загадочными глазами. Странные это были глаза: что-то в их черной глубине неудержимо влекло к себе полковника с того самого дня, когда он впервые увидел девушку. В них горел несомненный ум и нечто еще, не имеющее названия. Да, несомненно, это были китайские глаза. Но не только. Они имели определенное сходство с глазами европейца, и полковник Ху знал, почему это так.

Вот и сейчас он снова попал в плен этих глаз. Их взгляд проникал в его душу сквозь завесу пьяного отупения, подобно лучам солнца, пробивающим пелену утреннего тумана.

— Расскажи мне свой сон, — промолвил полковник.

— Мне приснился город, — послушно начала Ци Линь. — Огромный город, похожий на улей. Он стоял на холме... Вернее, на многих холмах, и оттого ни одна из его улиц не была ровной. Ни одна. Они поднимались и опускались, подобно океанским валам. И это было очень странно.

— Что именно показалось тебе странным?

— Там я чувствовала себя совсем как дома, — продолжала Ци Линь с легким удивлением в голосе. — Я не понимаю, как такое оказалось возможным. Я знаю джунгли. Я жила там. И там я чувствую себя дома. Вы сами мне время от времени говорили об этом.

— Верно.

— Значит, город...

— Город — всего лишь сон.

— Однако он выглядел совсем как настоящий. Я видела все до мельчайших подробностей... Улицы, дома, магазины... Даже людей.

— Каких людей? — полковник Ху выпрямился. Проведя ладонью по затылку, он вытер руку о штаны.

— Не знаю.

— Но ведь ты сказала, что видела все до мельчайших подробностей.

— Да, видела.

— Тогда опиши мне этих людей.

— Не могу.

— Нет, можешь.

Ци Линь от неожиданности вскрикнула: ее глаза наполнились страхом. Какая жалость, —подумал полковник Ху. — Гак они совершенно теряют свой удивительный блеск.Подернувшись мутной пленкой, глаза девушки действительно лишились своей неповторимости.

—Нет!

— Рассказывай!

— Не могу!

— Рассказывай! — полковник Ху вдруг понял, что он перешел на крик.

Крепко схватив девушку, он с силой тряс ее. Он задыхался от ярости, ибо заунывный, похоронный вой проклятых призраков стоял у него в ушах.

Захлебывающаяся от слез Ци Линь походила на нежный стебелек, согнувшийся перед ураганом.

— О Будда! — вырывалось из ее дрожащих губ. — Будда, защити меня!

Взбешенный окончательно, полковник Ху затряс ее с удвоенной силой.

— Не смей взывать к Будде! Это запрещено! Категорически запрещено!

Ослепленная, оглушенная Ци Линь поперхнулась и стала ловить воздух ртом. Она почувствовала себя во власти сил, куда более могущественных, чем она, угрожавших самим основам новой жизни, к которой ее приучили. Это означало возврат к боли, ужасной, острой, раскатывающейся по всему телу, боли, за которой таилась чернота, внушавшая девушке непреодолимый ужас.

Ци Линь отчаянно сопротивлялась. Полковник с такой силой тряс ее, что она билась грудью о его грудь, а ее слезы чертили полосы по его щекам, попадая ему в глаза и на губы.

Полковник Ху чувствовал тепло ее тела. Дрожь девушки передалась ему, и, совершенно не задумываясь, что делает, он обнял Ци Линь и прижал ее к себе.

Полковник действовал, подчиняясь инстинкту, как ведут себя дикие животные в лютую стужу, когда, забыв про извечную вражду, они прижимаются друг к другу во имя выживания.