Так Симбал выяснил, что швейцар “Ла Туканы” сделал-таки свое дело и сообщил Кубинцу приметы и номер автомобиля Тони.

Мимо проносились розовые и голубые многоэтажки, между которыми проглядывала синяя гладь моря, где, сверкая синими и белыми бортами, лениво покачивались на волнах яхты и рыбацкие траулеры, за которыми тянулись по воде пенистые полосы. Девушки в купальниках, состоявших из двух узеньких полосок материи, и в бейсбольных кепках, натянутых на влажные волосы, задорно смеясь и блестя на солнце загорелыми, покрытыми жирным кремом плечами, болтали с седоволосыми миллионерами, щеголявшими в расстегнутых до пупа рубашках, из-под которых выглядывали массивные золотые цепочки, и белых сверкающих туфлях, вызвавших бы презрительную ухмылку у любого жителя Нью-Йорка или Вашингтона. Этим людям не о чем было беспокоиться, в отличие от Тони Симбала, которому пришлось свернуть на обочину и затормозить, уступая бесцеремонной настойчивости огненно-красного “Феррари” и молчаливому — слава Богу, до времени молчаливому — приказу “Магнума”.

“Корветта” замерла на месте, и во внезапно наступившей тишине Тони разобрал отдаленный плеск волн, заглушаемый лишь звуком проносившихся мимо машин.

Красный “Феррари” медленно подкрался сзади, остановившись в полушаге от “Корветты”, в точности так, как это сделал бы полицейский патруль.

Громко захлопнулась дверь, и хрустнул мелкий гравий под подошвами ботинок. Затем высокая фигура Мартина Хуанито Гато де Розы загородила Симбалу свет, а через мгновение он почувствовал у виска холодное прикосновение дула “Магнума”.

— Ты, засохший кусок дерьма, — обратился к нему Кубинец. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом, глотая буквы. — Мне бы следовало превратить в кашу твои куриные мозги, но я питаю слишком большое уважение к интерьеру этого автомобиля.

— Потише, приятель, — отозвался Симбал. Он благоразумно не шевелил головой, не желая проверять крепость нервов Кубинца. — Давай потолкуем по душам...

— Мне не о чем толковать с тобой, козел.

— ... и сбавим обороты.

— У тебя хватило наглости, уф, явиться сюда и совать ног в мои дела.

— Я даже и представления не имею, о каких делах ты говоришь.

Ствол “Магнума” еще сильнее надавил ему в висок. Симбал чувствовал мускусный аромат одеколона, к которому примешивался запах пота. Неужели Кубинец чего-тобоится? —подумал он. — Или кого-то? Можетбыть, меня?

— Ты думаешь, что можешь испугать меня? Мать твою...

— Смею тебя заверить, Мартин, моя мама была весьма почтенной и благонравной леди. Единственная шлюха, которую я знаю, это твоя сестра.

Кубинец рывком распахнул низенькую дверцу “Корветты”. — А ну-ка, вылазь из машины, — глухо прорычал он.

Симбал послушно вылез.

— Что ты собираешься делать? — осведомился он. — Пристрелить меня на глазах свидетелей, проезжающих мимо каждые десять секунд? Знаешь, мы можем обмениваться любезностями до завтрашнего утра, если ты, конечно, этого хочешь. Что касается меня, то я могу найти себе занятие поважнее.

— Ага, например, таскать огурцы с моей грядки.

— Мако в твоем полном распоряжении, дружище. — Симбал поднял руки. — Черт побери, ведь я мог просто взять и подойти к тебе там, в “Ла Тукане”. Я не сделал этого только потому, что знал, что испорчу все.

— Что — все?

— Перестань, Мартин. Я говорю о серьезной каше, которую заваривают Мако и Эдди.

Карие глаза Кубинца мгновенно превратились в узенькие щелочки.

— Что, черт побери, тебе об этом известно? И какого хрена ты здесь делаешь?

— Меня прислало сюда Куорри.