— Деньги за нашу смерть? — Джейк сорвался на крик. Он чувствовал, как почва горного склона, на котором он стоял, уходит у него из-под ног. Непроглядная мгла сгущалась вокруг него. Он ощутил холод в спине, от которого зашевелились волосы у него на теле. — Я знаю коммунистов. Они не стали бы столько платить только за это.

— О, нет, — возразил Хигэ. Из его горла вдруг вырвались странные лающие звуки. К своему ужасу, Джейк понял, что умирающий оябунсмеется ему в лицо. — Нет. Совсем не за это. И они заплатили нам гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

— За что? — закричал Джейк.

Перепачкавшись в крови, он схватил Хигэ за ворот и приблизил его лицо к своему. Он был так близок к тому, чтобы рассеять мрак, покрывавший вершину горы, на которую, как некогда говорил отец, ему, Цзяну, суждено карабкаться во что бы то ни стало. Шань содрогалась до самого основания от откровений Хигэ Моро. Джейк снова вспомнил об отце, о времени, проведенном вместе с ним. Ему было отпущено судьбой так мало! Смерть положила конец всему. Никогда ему больше не сидеть рядом со стариком, впитывая в себя его мудрость, его человечность, его любовь. Невыносимая тоска клещами стиснула сердце Джейка. Слезы выступили у него на глазах. То были слезы ярости и отчаяния.

— Говори! За что?

— Только гора... только гора знает...

—Что!

У Джейка волосы встали дыбом.

Гора?! Что этот оябун из якудзы знает о горе?

—Какая гора? О чем ты говоришь?

Однако уже было поздно. Зловещий смех оборвался. Хигэ Моро смотрел на Джейка немигающими глазами. Дух, уже покинувший остывшее тело, унес с собой тайну оябунаМоро в неведомую даль.

Пекин

До отъезда он казался весьма озабоченным состоянием здоровья Сеньлинь, однако по возвращении он даже не поинтересовался ее самочувствием в его отсутствие, равно как и не поблагодарил Чжилиня за то, что тот заботился о ней. Казалось, он забыл, что вообще просил Чжилиня об этом.

Он находился в Пекине уже несколько часов. Сначала он отчитался перед Ло Чжуй Цинем, а потом — перед Мао. Он показал Чжилиню и жене медаль, которую ему вручил сам Мао во время, как говорил Хуайшань Хан небольшой изысканной церемонии.

Про себя Чжилинь задавал вопрос, почему его не вызвали в министерство на эту небольшую изысканную церемонию.

Сеньлинь хотела знать, что сделал ее муж, чтобы заслужить этот знак почета. Хуайшань же ответил, что не имеет права говорить. Но после ужина, когда двое мужчин пошли прогуляться по саду, он разоткровенничался с Чжилинем.

— Я спас жизнь Мао тон ши, — выпалил, прямо выкрикнул он.

Для Чжилиня это было равносильно пощечине. Конфуций говорил, что гордость — признак порочной души. Она противоречила его Пяти добродетелям: Справедливости, Милосердию, Учтивости, Преданности и Мудрости.

— О таких вещах не говорят вслух, — заметил Чжилинь.

— Почему бы и нет, — отозвался Хуайшань Хан. — Многие ли могут сказать, что совершили такое, а? По пальцам можно перечесть.

Чжилинь заметил, что за прошедшие полгода Хуайшань Хан начал отвечать на свои собственные вопросы.

— Тем более стоит держать подобное знание про себя.

— Нет, нет. Как раз с таким подходом нам надо бороться. Атмосфера наполнена патриотизмом. Тебе известно, что нам предстоит поход в Корею. “Дай отпор Америке и присоедини Корею” — наш новый национальный лозунг. Он, несомненно, отражает настроения людей, тебе так не кажется?

Чжилинь ничего не сказал. Он умел отличать риторические вопросы от обычных. Он подумал о китайском народе, усталом, слабом, все еще залечивающем раны и хоронящем жертвы долгой и трудной войны.