Изменить размер шрифта - +
Но не сегодня.

С кормой вышло хуже. Во-первых, она сидела глубже. Во-вторых, там рядом торчала та самая коряга, из-за которой всё и началось. Подлезать было неудобно, жердь всё время соскальзывала, а Лёха, у которого спина после ночного купания и так ныла, уже начал материться без художественного замысла, а просто от души.

— Да что ж она, сука, как вкопанная⁈

— Потому что вы её сюда качественно припарковали, — ответил я.

— Да я уже понял, что ты нас осуждаешь.

— Нет, — сказал я. — Я вами даже местами восхищаюсь. Не каждый человек способен ночью на моторке влететь ровно в единственную корягу посреди всей этой водной вселенной.

Виктор Ильич не выдержал и хмыкнул.

— Тут я с ним согласен, Лёха.

— Спасибо, командир. Поддержал.

Мы снова взялись за дело. Завели вторую жердь, упёрлись, напряглись. Корма чуть пошла, потом сорвалась, и Лёха с визгом ушел под воду, как следует наглотавшись тины. Я удержался на ногах только потому, что держался одной рукой за корягу.

— Б…! — выплюнул он воду. — Всё, я теперь официально речная нечисть!

— Ничего, — сказал я, не удержавшись от смеха. — Зато охладился.

— Сейчас я тебя этой жердью охла… — Прапорщик шутку не оценил.

— Не болтай, а вставай. — Одернул его Ильич — Пока ты тут купаешься, работа сама себя не сделает.

Он поднялся, плюнул в сторону, вытер лицо ладонью, размазав по нему ил так, будто его специально красили под болотного лешего.

— Скажи честно, Серёга, ты нас спасал, чтобы потом тут добить?

— Был бы такой план, я бы вас просто на берег не вытаскивал. Меньше возни.

Это его почему-то развеселило, и дальше пошло легче. Наверное, потому что все уже были одинаково грязные, мокрые и злые, а в таком состоянии люди обычно либо дерутся, либо начинают ржать. Мы выбрали второй вариант.

На четвёртый или пятый заход корма всё же отлипла. Неохотно, с тяжёлым болотным всхлипом, будто сама природа не хотела отдавать нам эту дюральку.

— Пошла! — заорал я.

— Держу! — отозвался Лёха.

— Опору!

Виктор Ильич снова подал рогатку. Тут уже ему пришлось нырять, и он, наступив неудачно, чуть не завалился вместе с кормой, о которую он не произвольно оперся руками.

— Осторожно! — крикнул я.

— Сам вижу! — рявкнул он неожиданно сердито, но рогатку не выпустил.

Через пару секунд корма тоже легла в развилку. Лодка замерла, перекошенная, низко, но уже не лежащая в иле. Мы все трое замерли, глядя на неё.

— Стоит… — тихо сказал Лёха.

— Пока стоит, — ответил я. — Не сглазь.

Дальше началась работа совсем другого сорта. Самая мерзкая. Нужно было поднимать её выше поэтапно. Подбивать ножки рогаток ближе, менять угол, снова приподнимать, снова подсовывать. Лодка тяжёлая, воды в ней до хрена, руки скользят, ноги вязнут, мошка жрёт, пот течёт в глаза, а солнце висит прямо над головой и явно получает удовольствие от происходящего. К тому моменту мы уже выглядели как трое запойных алкоголиков, которых утопили, а потом зачем-то достали обратно. У Лёхи на носу висела нитка тины. У меня на плече сидела пиявка, которую я заметил не сразу. А у Виктора Ильича сапог остался в иле.

— Всё, — сказал он мрачно, стоя босой одной ногой в воде. — Это уже перебор.

Сапог мы так и не нашли. Зато при попытках нащупать его, едва не уронили одну из коротких подпорок. Пришлось нырять за ней мне и подставлять спину, пока мужики не поставили всё обратно.

Быстрый переход