Именно благодаря своей аскетичной преданности служению, а даже не готовности приближаться к медведю, не пророчествам и не прочим сопутствующим вещам Кельдерек удерживал власть над городом и внушал благоговейный трепет не только простому люду, но даже баронам, прекрасно помнившим, что в недавнем прошлом он был обычным ортельгийским охотником. Все ясно понимали, что он заложник своей вседовлеющей честности и не находит удовольствия в роскоши и вине, девушках и цветах, торжествах и празднествах Беклы. «Он разговаривает с владыкой Шардиком! — говорили люди, когда он медленно шагал по улицам и площадям под мерные удары гонга. — Мы живем на солнечном свету, потому что он забирает себе всю тьму города». «Меня от него в дрожь бросает», — сказала куртизанка Гидраста своей очаровательной подруге, выглядывая вместе с ней из окна жарким днем. «Его-то небось от тебя в дрожь не бросит», — откликнулась подруга, кидая спелую вишенку проходящему внизу юноше и высовываясь из окна чуть дальше.

Сам Кельдерек полагал честность совершенно естественным требованием для него, движимого необходимостью постичь истину, что не имела бы никакого отношения к благополучию, которое он принес ортельгийцам, и к собственной роли короля-жреца. В своих пророчествах и толкованиях он не столько изменял своей честности, сколько вынужденно подчинялся обстоятельствам до того времени, пока не найдет искомое: так врачеватель, вплотную подошедший к разгадке подлинной причины болезни, продолжает лечить пациентов общепринятыми методами — не из лукавых или своекорыстных намерений, а потому лишь, что ничего лучшего нет и не будет, пока он не достигнет своей великой цели. Кельдерек мог бы одурманивать Шардика, чтобы безбоязненно приближаться к нему в назначенные дни при большом скоплении народа, мог бы ввести человеческие жертвоприношения или иные изощренные формы принудительного поклонения, и никто не сказал бы и слова против — таким глубоким почтением пользовался король-жрец; однако вместо этого он подвергал себя смертельной опасности в полутемном пустом зале, где каждодневно подолгу молился и размышлял о непостижимой тайне. О сокровенной истине, которой еще предстояло овладеть, но заплатив дорогой ценой, о той единственной истине, достойной познания, рядом с которой все прежние религии покажутся жалкими суевериями, мудреной чепухой, имеющей не больше значения, чем шепотные детские секреты. Именно эта истина станет величайшим даром Шардика людям. И жреческое служение Кельдерека — в глазах всех остальных уже обладающее всей полнотой знания, а значит, имеющее неизменный, сугубо обрядовый характер и состоящее только в своевременном отправлении ритуалов — на самом деле является непрерывным мучительным поиском, в ходе которого он никогда не направляет свои шаги вспять и не проходит дважды одними и теми же путями. В свете всеобъемлющей истины, явленной через него миру, получат объяснение — и даже оправдание — все прежние неблаговидные поступки, все прегрешения против правды и даже… даже… здесь нить его мыслей всякий раз обрывалась, и перед внутренним взором возникал Гельтский тракт под поздней луной и сам он, безмолвно глядящий вслед Та-Коминиону и его пленнице. Тогда Кельдерек испускал стон и принимался расхаживать взад-вперед вдоль решетки, стуча кулаком по ладони в попытке отвлечься от тяжелых воспоминаний и мотая головой, точно больной Шардик.

Ибо мысли о тугинде не давали ему покоя, хотя весь ход событий показал, что Та-Коминион поступил правильно, что она помешала бы чудесной победе над бекланским войском и последующему захвату столицы.