|
— Издавна женщины, совершавшие Песнопение, показывали тем самым, что вверяют владыке Шардику свою жизнь. Вот почему ни одна женщина на Квизо никогда не становилась певчей по приказу. Каждая приходит к Песнопению лишь по движению своей души — и хотя мы можем научить новообращенную тому, что сами знаем, в существе своем Песнопение всегда остается таинством взаимодействия воли божьей с ее волей. Это искусство постигают не ради собственной выгоды и не ради удовольствия других, но единственно для того, чтобы утолить свое страстное желание полностью предаться владыке Шардику. Поэтому если духовный пыл певчих ослабнет, сила Песнопения ослабнет тоже, — во всяком случае, так меня учили. До вчерашнего дня ни одна женщина из ныне живущих не возносила Песнопение владыке Шардику, и я возблагодарила Бога, когда увидела, что оно не утратило силу.
— А в чем его сила? Тугинда удивленно взглянула на собеседника: — Да ты и сам знаешь, владыка Кельдерек Зензуата. Зачем тебе опираться на слова-костыли, когда ты ощутил в сердце своем биение и горение этой силы? — Я знаю, что Песнопение сотворило со мной, сайет. Но ведь вчера оно возносилось не мне. — Что происходит в сердце владыки Шардика, мне неведомо. На самом деле теперь я думаю, что ты знаешь об этом больше, чем я. Но как мне объяснили много лет назад, через Песнопение мы приближаемся к нему и к богу. Служа владыке Шардику таким образом, мы перекидываем узкий, шаткий мостик через пропасть, разделяющую его звериную природу и нашу человеческую, а потому со временем сможем пройти твердой поступью сквозь священный огонь его присутствия. Кельдерек ненадолго задумался, потом спросил: — А можно ли Песнопением усмирить его, а потом подчинить своей воле? Тугинда покачала головой: — Нет, владыку Шардика нельзя подчинить человеческой воле, потому что он — божья сила. Но Песнопение, возносимое с искренней верой и бесстрашием, сродни той власти, какую мы имеем над оружием. Оно на время подавляет его природную свирепость, а когда Шардик привыкает к нему, он благосклонно принимает Песнопение как должное поклонение, нами воздаваемое. Тем не менее, Кельдерек… — она улыбнулась, — владыка Кельдерек, не думай, что благодаря одной силе Песнопения любой человек смог бы сделать то, что сделал ты вчера. Шардик опаснее молнии и непредсказуемее Тельтеарны в пору дождей. Ты — его избранный сосуд, иначе он убил бы тебя, как того леопарда. — Сайет, почему вы отпустили барона? Ведь он ненавидит владыку Шардика. — По-твоему, мне следовало убить Бель-ка-Тразета? Ответить на его жестокосердие еще большим жестокосердием? Что хорошего вышло бы из этого? Он не дурной человек, а бог видит все. И разве сам ты не просил у него прощения, когда он уходил? — Но неужели вы верите, что он оставит владыку Шардика в покое? — Я верю, как верила всегда, что ни барон, ни кто-либо другой не в силах помешать владыке Шардику исполнить то, что он пришел исполнить, и возвестить то, что он пришел возвестить. Но повторю еще раз: нам не дано предугадать последствий и остается лишь смиренно ждать. Измышлять собственные цели и использовать владыку Шардика для их достижения было бы святотатством и безумием. — Я внял вашим словам, сайет, но позвольте теперь и мне дать вам совет. Служить владыке Шардику надлежит с таким усердием, с каким мужчина готовит оружие, которым ему предстоит сражаться за свою жизнь. Поклонение ничего не дает небрежным и нерадивым. Мне доводилось встречать людей, чья вера, будь она крышей, ими настланной, не выдержала бы и получасового дождя; и у них даже не хватало ума задуматься, почему вера оставляет их сердца холодными и не дает им ни силы, ни утешения. Владыка Шардик поистине сила божья, но его почитатели пожнут лишь то, что посеют. |
