— Совсем как брат с сестрой! — восхищалась Таливерова. — И кто скажет, что это — маленькая цыганка, выросшая в таборе! И как они подходят друг к другу: такие оба кроткие, тихонькие, нежные, как голубки.

Эти слова достигли до ушей Орли и точно ударила его молотом по голове.

— Галька подходит к Альке, этому ощипанному воробью? Нет, уж дудки! Дружбе этой не бывать! Я ее брат, а не Алька… Зазналась она больно…

И, закипая внезапным приливом злобы, он шагнул: по направлению танцующих детей.

— Мальчик, что ж вы не танцуете? Хотите, я протанцую с вами? — внезапно раздался за его плечом веселый щебечущий голос.

Орля живо обернулся и увидел нарядную Сонечку Сливинскую. При виде ее беззаботного лица гнев Орли запылал еще больше.

— Ну, чего лезешь! — грубо окрикнул он ее. — Мне Альку проучить надо.

— Ай-ай-ай! Какой сердитый! И не стыдно быть таким сердитым, а? Пойдем-ка лучше попляшем, дикарь ты этакий.

И Сонечка быстро схватила за руки Орлю и закружила его на месте.

Новый, уже безудержный прилив злобы обуял цыганенка. Не помня себя от злости, он схватил сам Сонечку за тоненькие кисти рук и закружил ее по зале.

Сначала она весело хохотала и сама помогала быстроте верчения. Но взбешенное, побелевшее от волнения, лицо Орли, в вихре мелькавшее перед ней, вдруг испугало девочку, вспугнуло ее веселость.

— Довольно! Довольно! Я устала! У меня кружится голова! — хотела она крикнуть и не могла.

От быстроты верчения дыхание замерло у нее в груди. Лицо побелело, как бумага, глаза остановились с широко раскрытыми зрачками.

А Орля все кружил ее и кружил с умопомрачительной быстротой.

Музыка прекратилась… Со всех сторон к ним бежали старшие… Дети кричали что-то… О чем-то просили…

Но Орля был как безумный. В этом бешеном кружении он срывал свою злость на ни в чем не повинной Сонечке.

— Остановите его! Остановите! — кричали перепуганные насмерть дамы.

Мужчины бросились к Орле.

Вдруг он выпустил руки Сонечки, и та грохнулась на пол, тяжело ударившись головой о ножку стола…

Что было с нею — Орля не хотел я не мог видеть. Он, как дикий зверек, в несколько мгновений перебежал залу, перескочил через пять ступеней лестницу террасы и бросился в сад, оттуда на двор, где горели костры и поодаль от них угощалась приезжая прислуга…

Отбежав подальше, он кинулся на траву, взволнованный и неподвижный, испуганный насмерть своим поступком.

Глава VIII

— Ничего, ничего, право же, ничего. Мне не больно, ничуточки не больно! — уверяла всех бледная, едва стоявшая на ногах, измученная Сонечка в ответ на тревожно сыпавшиеся на нее вопросы взрослых и детей, предлагавших ей спирт, воду, валерьяновые капли, лекарства.

Валентина Павловна успела уже намочить водою полотенце и положить его на голову девочки.

Отец Сонечки, полковник Сливинский, был очень взволнован.

— Ну и мальчуган! Немало он наделает вам еще бед! Помянете меня, Валентина Павловна.

— Вы правы, полковник, — вмешался Мик-Мик. — Шура наш, Щелчок-мальчишка, отчаянный паренек… Но ведь не виноват же он, что в жилах его течет кровь буйного цыганенка. А все-таки я готов побиться об заклад, что у него добрая, чистая, неиспорченная душа и что со временем он сделается неузнаваем…

— Ну, пока мы дождемся этого, он всех ваших ребят покалечит, — сердито отвечал Сливинский.

Валентина Павловна, смущенная и взволнованная, извинялась перед ним и Сонечкой.

Последняя, желая успокоить всех, говорила:

— Ну, право же, мне не больно, совсем не больно! Я не сильно ушиблась, нет!

— А Шура будет все-таки строго наказан, — проговорила бабушка.