— Сироту, что ли, в дом взять, по примеру Милохина… У них-то вон воришка-колдунишка прижился как родной, и Лизавета с ним совсем оттаяла, заметил? Вот уж кому материнство на пользу. Сама Игната за руку берет, его рук больше не дичится, и он смягчился, потеплел, довольный ходит. Никак успокоилась, горемычная наша, может, и своего родит.

— Может, и родит, после того как крестника на руках подержала. Все ж таки не просто мальчишка, будущий хозяин, дело такое. А ребенка ты чужого не примешь, это, уж прости, не всякому дано. Тебе самой замуж пора. У тебя, видать, тоже прошлое отболело, засиделась в одиночестве, — с прежней легкой улыбкой ответил священник.

— За кого? — хмыкнула она. — За тебя, что ли?

— Даже если бы не мои обеты, все равно — нет, — к шпильке он отнесся совершенно спокойно. — Я свою любовь Богу отдаю, людям, а тебе нужен тот, кто только тебе будет.

— Где ж его взять… — вздохнула она. — Что-то перспективные пришлые охотники закончились, едва начавшись. Нового управляющего на прииск — и то старика прислали.

Для всех это оказалось сюрпризом, но по весне начальство на прииске сменилось, Старицкий из Рождественска не вернулся. Горожане гадали, почему так вышло: некоторые полагали причиной всему деньги, другие припоминали неловкие ухаживания за их хозяйкой и утверждали, что мотив у него личный — не смог смириться, что она вышла замуж. Джия правды тоже не знала, как и все остальные, но разделяла точку зрения Анны: просто Старицкий не прижился в этом городе, вот и нашел себе другое занятие.

Зато новый управляющий, слабый чародей из отставных флотских офицеров, прижился в Шнали гораздо лучше и имел все шансы остаться здесь надолго, планировал к осени перевезти сюда семью. И с хозяйкой он общий язык отыскал, в первую очередь благодаря ее мужу, который и впрямь вернулся к инженерной службе, найдя свое место все на том же прииске.

— Ладно, давай выпьем за здоровье новокрещенных, особенно нашего будущего хозяина, — заявила ведьма.

— Давай, — легко согласился отец Алексий и не стал продолжать разговор — к этой манере Джии попросту отбрасывать неудобные вопросы и перепрыгивать на другое он давно привык, они уже, почитай, лет двадцать дружили, было время изучить.

Священник пробыл у ведьмы еще с полчаса, развлекая разговором о вещах менее волнующих и более легких, но отвлечь от размышлений так и не сумел — это читалось во взгляде, в том, как она порой теряла нить разговора, погружаясь в свои мысли. Но сразу все равно не ушел: мало было заронить нужную мысль, требовалось еще и подтолкнуть с ней в правильном направлении.

Помимо всех прочих достоинств, отец Алексий обладал одним необычным талантом: глядя на человека, почти всегда понимал, чего тому не хватает для равновесия и внутреннего спокойствия. Очень быстро он выучил, что мало кто способен принять сказанное на веру, а главное, поступить после так, как нужно. Его не сердило это упорство, вызывало понимание: порой слова выходили жестокими и не только не тешили самолюбие, но могли обидеть. Обижать людей он не любил.

Со временем священник научился не только видеть, но также угадывать, когда именно нужно человеку помочь и как подтолкнуть. Чувствовал, что он где-то и кому-то нужен, научился отделять это чувство от прочих тревог и следовать ему. Не всегда и не со всеми это получалось, и к этому тоже долго пришлось привыкать: что всем помочь невозможно. Точно так же, как невозможно исцелить все недуги.

Однако судьба Джии всегда причиняла ему боль. Запутавшаяся и потерявшаяся девочка, никому не нужная и искалеченная телесно и душевно, прижилась в этом городе, нашла призвание и сейчас чувствовала себя гораздо лучше, чем в тот день, когда ее подобрали пастухи.