Внутри все тоже было как полагается: без роскошества, но очень недурно. В темноватой приемной с единственным окном и серо-зелеными обоями в полоску стояло несколько стульев с высокими гнутыми спинками, пара забитых толстыми папками шкафов и секретарский стол, на котором гордо возвышалась пишущая машинка и рядом с ней — потемневшая латунная керосиновая лампа. В остальном приемная пустовала, зато была приоткрыта дверь напротив, чем посетитель и воспользовался.

Кабинет оказался гораздо более светлым: в угловой комнате было четыре окна, на юг и восток, так что успевшие привыкнуть к сумраку глаза в первый момент резануло. Тут обои на стенах были то ли серебристо-голубыми, то ли просто выгорели до такого бледного тона. При входе слева имелся большой и массивный платяной шкаф, несколько шкафов книжных, также заполненных папками и разномастными томами, а кроме того — основательный письменный стол с лампой под пузатым плафоном из матового стекла в бронзовом переплете. За столом имелось кресло дворцового вида, с гобеленовой обивкой, и еще пара таких ожидала просителей перед этим столом. А справа от входа нашлась лоснящаяся от времени оттоманка с резной спинкой, которую Дмитрий заметил в последнюю очередь, и вот как раз она была занята.

— Кхм, — кашлянул Косоруков и, опомнившись, снял шляпу, неловко пригладил стриженые каштановые волосы, пегие от ранней седины. — Доброго дня, сударыня. А где господин Набель?

— Господина Набеля нет, — невозмутимо отозвалась девушка, не прерывая своего занятия.

Она была молода, лет двадцати с небольшим на вид. Медно-рыжие волнистые волосы, собранные в небрежный пучок, держала пара длинных деревянных шпилек на чиньский манер, легкомысленная белая блуза открывала загорелые плечи, но пышной длинной оборкой целомудренно прикрывала грудь, талию охватывал серый корсаж, а синяя юбка в тонкую белую полоску натягивалась на острых коленках, пряча, однако, все, что полагалось прятать, под несколькими воланами: сидела девушка, подобрав ноги под себя. И занималась при этом самым женским делом: неспешно, даже с каким-то удовольствием на лице штопала полосатый чулок.

Низкие ботиночки на шнурках стояли на полу перед оттоманкой.

— А когда он появится? — уточнил Дмитрий неловко.

Девушка была такой чистенькой, аккуратненькой и хорошенькой, а легкомысленный наряд настолько ярко подчеркивал свежесть и живость, что рядом с ней Косоруков вдруг пронзительно остро ощутил всю неделю пути — сначала в прокуренном вагоне, потом верхом под палящим солнцем — на собственном лице и всем остальном. И виновато подумал, что вообще-то можно было бы и побриться, да и заночевать где-то в деревне, в баньке выпариться, чтобы не трясти тут пылью на чистый вощеный паркет. Или хоть здесь для начала найти комнату, привести себя в божеский вид, а потом уже…

— В лучшем случае — года через три, — вздохнула девушка и подняла наконец взгляд на собеседника. — Но велика вероятность, что никогда.

Почему-то он думал, что глаза у нее должны быть зелеными, ведьминскими, рыжая же. Оказалось — нет, светло-карие, в желтизну, но… да, в общем, тоже колдовские.

— Что значит — никогда? — опешил Косоруков и едва не выронил шляпу, которую до сих пор неловко вертел в руках.

— А почему это вас так смущает? — проговорила она и обвела пришельца испытующим взглядом — сверху вниз и, медленнее, обратно, снизу вверх, от пыльных сапог по вылинявшим до непонятно цвета штанам к револьверам на боках, по темной от пота и пыли рубашке, по вещмешку на плече и карабину, к заросшему бурой щетиной лицу и темно-серым глазам.