Кажется, они согласились.

Это, впрочем, не означало, что все действительно явятся. А ему нужно было получить эти сто процентов явки не для жюри, конечно, и не для удовлетворения своего самолюбия, а для них, чтобы ребята почувствовали себя коллективом, группой.

В субботу жена сказала Грачеву:

- Завтра с утра надо съездить к маме. Соседка звонила, сказала, мама приболела, третий день не встает. Если уж мама лежит, значит, ей на самом деле худо.

- Поезжай утром с Олей, а я после часу тоже приеду...

- А до часу что ты будешь делать?

- Утром в училище надо. Кросс с утра у нас.

- Или ты за физрука тоже нанялся? - нехорошо прищурившись, спросила Настя. Грачев давно знал этот ее недобрый прищур и нисколько не сомневался, что сейчас последует взрыв.

- Первый весенний кросс у ребятишек. Надо организовать, проверить, поглядеть на них вне училища...

- А собственный дом пусть горит и обваливается? Я должна чуть свет тащить Олю к бабушке, чем та больна - неизвестно, но тебя это не волнует... Если ребенок тоже заболеет - пусть...

- Ну, брось ты, Настя. Знаешь ведь - группа у меня новая, я не привык и ребята не привыкли. Людей воспитывать не железки клепать, бац-бац, и готово, тут подход нужен...

- Вот-вот, и я про это говорю: клепал бы ты железки, бац-бац - две сотни в месяц, и никаких переживаний. Подумаешь, Макаренко новый выискался. Подход, заход, психология... Воспитатель! А дочку кто будет воспитывать, вот ты мне что скажи?

Вечер был испорчен. Настя долго гремела кастрюльками в кухне, демонстративно не обращая внимания на Грачева, и позволила себе такое, что обычно никогда не позволяла: велела пятилетней Оле пойти и спросить у папочки, собирается ли он ужинать, если да, то может пожаловать к столу.

Оля с удивлением посмотрела на мать, Анатолий Михайлович укоризненно взглянул на жену и сказал дочке:

- Это мама с нами играет: она директор, ты секретарь, а я вроде публика. Ты выясняешь желание публики и даешь ценные указания... Понимаешь?

- Понимаю, - с сомнением сказала Оля, - пусть лучше ты будешь директором. Мама, пусть папа будет директором? Пусть?

- Боюсь, папа не согласится.

- Папа, ты согласишься? Согласись, пожалуйста, папа!

- Согласен, уговорили, но только понарошку.

- А по правде?

- По правде не согласен. Таланта нет, не справлюсь.

Грачев загадал: если к месту сбора явятся двадцать из двадцати пяти оглоедиков, можно считать - все в порядке, если меньше - плохо. Он шел от станции метро "Сокольники", не замечая стендов, пропуская ларьки "Союзпечати", не сосредоточивая внимания на встречных, хотя обычно любил смотреть по сторонам, и, злясь сам на себя, мысленно спрашивал: ну, сколько, сколько их там?

За аркой Сокольнического парка, справа от главной аллеи толкалась прорва народу. По преувеличенно громкому звучанию мальчишеских голосов, суетливому шнырянию ребят и множеству других, плохо поддающихся определению признаков Грачев понял - наши.

Завидев мастера, ребята его группы потянулись навстречу. То и дело слышалось:

- Здравствуйте, Анатолий Михайлович!

- Доброе утро!

- Привет!

А он считал:

- Семь... десять... четырнадцать... двадцать, - вздохнул незаметно, с облегчением, - та-а-ак - и двадцать один... и двадцать два и двадцать три! - И сразу заметил: а день-то какой синий-синий! И парк пахнет оттаявшей землей, и, если прислушаться, можно даже различить голоса птиц.

До старта оставалось еще минут десять, Грачев сказал:

- Ну что, разомнемся, ребятки? - и скинул пальто. На нем был синий тренировочный костюм, кроссовые туфли. - Пробежимся легко-легко, никто никого не обгоняет, все следят за выдохом. Выдох глубокий, полный, до самого конца. Пошли!

Он бежал неторопливо, мягко отталкиваясь от пружинившей под ногами земли, стараясь дышать ровно и глубоко.