Когда они добрались до своего приюта, оба закоченели. Непогода бушевала, сотрясая стены дома. Все предметы содрогались и выглядели хрупкими и невесомыми.

Когда Корвин заговорил, они по‑прежнему стояли друг против друга.

– Ну что же, – сказал он, – я оказался прав. Патруль должен был держать вас дома.

Тамберли собралась с мыслями.

«Никакой дерзости, своеволия, только твердость. Он выше по положению, но он не мой начальник. И Мэнс говорил мне, что Патруль ценит независимость, когда она подкреплена профессионализмом».

– Что я сделала неправильно… сэр? – произнесла она как можно мягче в неистовом шуме бурана.

– Вы сами прекрасно знаете! – отрезал Корвин. – Недозволенное вмешательство.

– Не думаю, что я его совершила, сэр. Ничего, что могло бы оказать более значительное влияние на события, чем это делает само наше присутствие здесь.

«И все это уже в прошлом. Мы „всегда“ были лишь маленьким фрагментом предыстории».

– В таком случае почему вы предварительно не согласовали этот вопрос со мной?

«Потому, что ты, конечно, запретил бы мне, и я ничего не смогла бы сделать».

– Простите, если я обидела вас. Честное слово, у меня не было такого намерения.

«Ха!» – воскликнула про себя Ванда.

– Хорошо, положим, я поступила неправильно. Какая в том беда? Мы общаемся с этими людьми. Говорим с ними, бываем среди них, пользуемся их проводниками, сами ходим с ними, а в знак признательности дарим им безделушки из будущих времен. Так ведь? Живя среди тулатов, я делала для них гораздо больше и на протяжении более долгого времени. Штаб‑квартира никогда не возражала. Подумаешь, всего один нож. Они не смогут изготовить нечто подобное. Он сломается, сточится, заржавеет или затеряется уже через два поколения, и никто о нем не вспомнит.

– Вы – новый, начинающий агент… – у Корвина перехватило дыхание. Он продолжил менее официальным тоном: – Да, вам тоже предоставлена определенная свобода действий. С этим ничего не поделаешь. Но каковы ваши побудительные мотивы? У вас нет убедительного довода в пользу совершенного поступка, кроме детской чувствительности. Мы не можем потворствовать такому своеволию.

«А я не могу допустить, чтобы Арюка, Тсешу, их детей и внуков истязали или убивали. Я… не хочу, чтобы Красный Волк был причастен к зверствам».

– Мне неизвестны инструкции, запрещающие нам делать добро, когда предоставляется такая возможность. – Она изобразила улыбку. – Не могу себе представить, что вы никогда не были добры к дорогим вам людям.

Несколько мгновений он стоял с бесстрастным лицом. Затем улыбка смыла его безразличие.

– Туше! Сдаюсь! – И мрачно: – Вы взяли на себя слишком много. Я не намерен усугублять случившееся, но для вас это должно стать уроком и предостережением. – И вновь добродушно: – Вопрос улажен, давайте восстановим дипломатические отношения. Садитесь, пожалуйста. Я сварю кофе, выпьем бренди, и вообще мы так давно не трапезничали вместе.

– Я провожу много времени в поле, – напомнила Ванда.

– Да‑да. Теперь мы, однако, в плену у непогоды.

– Я планирую отправиться на время в будущее, пока погода не установится.

– Гм, действительно, моя милая, ваше усердие похвально, но внемлите голосу опыта. Периодический отдых, восстановление сил, праздная нега чрезвычайно полезны. Одна работа без развлечений, вы знаете, до добра не доводит.