– По правде говоря, я надеялась… Но не хотела навязываться. Только не говорите, что вы смущены.

– М‑м, ладно…

Он никогда не отличался красноречием. Как теперь объясниться? Эверард и сам себя не понимал.

«Разница между ее и моим положением… Наверно, я боюсь показаться снисходительным или, еще хуже, властным. Ведь ее поколение женщин так гордится своей независимостью».

– Я – типичный старый холостяк. А перед вами огромное поле для игры, если захотите.

Ванда откровенно наслаждалась вниманием, которое уделяли ей другие мужчины, отдыхавшие здесь – интересные, жизнерадостные, привлекательные люди из самых разных эпох. А Эверард – просто американец двадцатого века с неторопливой речью, невзыскательными вкусами и лицом много повидавшего воина.

Ванда фыркнула:

– Подозреваю, что у вас поле не меньше – ведь вам открыта вся история. И не отрицайте. Было бы ненормально, если бы вы не пользовались время от времени ситуацией.

«А ты?.. Впрочем, это не мое дело», – подумал Эверард.

– Я ни в коем случае не обвиняю вас в злоупотреблениях или еще в чем‑то, – торопливо добавила Ванда. – Я знаю, вы этого не сделаете. И меня удивило и взволновало, когда после Берингии вы не порвали отношений со мной. Неужели вы думали, что мне тоже не хочется новой встречи?

Он едва не заключил ее в объятия.

«Но ждет ли она этого? Боже, наверно, да».

Но нет. Это будет ошибочный шаг. Она слишком открыта душой. Пусть сама разберется в своих мыслях и чувствах. Да и ему нужно понять, чего он все‑таки хочет.

«Будь признателен за эти две недели, подаренные тебе здесь, парень».

Он сжал свободную руку в кулак и пробормотал:

– Отлично. Куда бы вам захотелось поехать в следующий раз?

«Чтобы поближе познакомиться», – добавил он про себя.

Ванда, похоже, тоже сочла обмен банальностями спасением.

– Надо подумать. Какие будут предложения?

Они вошли в дом, поднялись на веранду и оказались в гостиной. В огромном камине потрескивало пламя. Над ним причудливо извивались рога ирландского лося. На противоположной стороне висел отлитый из меди геральдический щит с символическими песочными часами – эмблемой Патруля. Ее миниатюрная копия украшала и служебную форму, которую сотрудники носили крайне редко. В комнате, в ожидании ужина, сидели их коллеги – пили, разговаривали, играли в шахматы или го, несколько человек собрались в углу у рояля, над которым порхали звуки шопеновского скерцо.

Агенты старались попасть сюда на отдых с теми, с кем они сблизились за время работы. Сегодняшняя пианистка, однако, родилась в XXXII веке на орбите Сатурна. Служащие Патруля всегда питали любопытство к незнакомым эпохам и порой слушали рассказы о каких‑то сторонах неведомой им жизни, как завороженные.

Эверард и Тамберли перекинули плащи через руку. Ванда обошла комнату, прощаясь со всеми. Эверард подошел к пианистке.

– Вы остаетесь? – спросил он на темпоральном.

– Еще на несколько дней, – ответила пианистка.

– Прекрасно, я тоже.

Пианистка подняла на Эверарда голубые глаза. Затем белая как алебастр голова, совершенно лысая – нет, не альбинос, нормальный продукт генной технологии – снова склонилась над клавишами.

– Если желаете облегчить сердце, у меня есть дар успокоения.

– Знаю. Спасибо.

Вряд ли ему хотелось чего‑то большего, чем обычная беседа, но предложение прозвучало великодушно.

Тамберли вернулась к Эверарду. Он проводил Ванду до ее комнаты. Пока он ждал в коридоре, она переоделась в привезенное с собой платье, подходящее для Сан‑Франциско 1989 года, и упаковала вещи.