Вокруг сидели и лежали другие люди. Старик Прохор, мой печник, сидел на перевёрнутом ведре и кашлял, прижимая тряпку к лицу. Соседка Агафья, та, что вечно ругалась из-за шума на стройке, укутывала кого-то из своих детей в рваное одеяло. Мужики с соседних улиц, которых я и по именам-то не знал, лежали вповалку у забора.

Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурой ради чужого трактира. Никто их не просил и не обещал денег. Они просто прибежали — и помогали.

Теперь они свои, — подумал я, глядя на них. — Они стали своими. Когда это случилось?

Может, когда я начал покупать продукты у местных. Может, когда нанял их детей помогать на стройке. Может, когда Угрюмый объявил, что «Веверин» — под его защитой, а значит, под защитой всей Слободки.

А может, они просто увидели, что кто-то пытается построить здесь что-то настоящее. Что-то, во что можно верить.

— Саш.

Угрюмый стоял у стены «Веверина», задрав голову, и разглядывал кладку. На его лбу виднелась кровоточащая ссадина — зацепило упавшей доской.

Я поднялся, морщась от боли в каждой мышце, и подошёл.

Здание выглядело жутко.

Строительные леса сгорели дотла — от них остались только обугленные огрызки, торчащие из земли как гнилые зубы. Каменные стены уцелели, но покрылись чёрными разводами копоти. Сажа легла причудливыми узорами, словно кто-то нарочно расписал фасад гигантской кистью. Оконные рамы знатно подпалило, стёкла полопались от жара. Дверь обуглилась по краям.

Готическое здание, которое ещё вчера казалось почти готовым, теперь выглядело как после осады.

— Повезло, — сказал Угрюмый, не оборачиваясь.

— Повезло?

— Что оно каменное и особняком стоит. — Он сплюнул в сторону. — Было бы деревянным — дотла бы выгорело и пол-Слободки с собой утянуло.

Я смотрел на закопчённые стены и думал о том же. Деревянные дома в Слободке стояли тесно, крыша к крыше. Одна искра — и пошло бы по цепочке. Десятки семей остались бы без крова. Дети, старики, все эти люди, которые сейчас переводили дух вокруг нас.

Белозёров это понимал? — мелькнула мысль. — Или ему плевать?

Скорее второе. Для таких, как он, Слободка — грязь под ногами. Сгорит — и чёрт с ней.

— Крыша цела? — спросил я.

— Цела. Стропила обгорели местами, но ничего опасного. — Угрюмый задрал голову, разглядывая кровлю. — Степан глянет, скажет точнее, но я так смотрю — выдержит.

Матвей подошёл, встал рядом. Тимка плёлся за ним, протирая глаза.

— А внутри? — спросил Матвей.

— Сейчас посмотрим.

Угрюмый толкнул дверь. Та скрипнула, но открылась.

Внутри было не так плохо, как я боялся. Пол залит водой — всю ночь мы лили её, не жалея. Стены в потёках, пахло дымом и сыростью. Утренний свет пробивался сквозь закопченые окна, рисуя на полу бледные прямоугольники.

Я прошёл по залу, касаясь стен. Камень был тёплым — ещё не остыл после ночного жара.

— Жить будет, — буркнул Угрюмый за спиной. — Отмоем, проветрим.

Я прикинул в уме. Вымыть стены и полы — два-три дня. Рамы оконные, стёкла — время и деньги. Деньги, которых и так в обрез.

Но главное — стены стоят. Крыша держит. Печи готовы. Отделались легким испугом, можно сказать.

Могло быть хуже, — подумал я. — Могло быть гораздо хуже.

Вышли обратно на улицу. Солнце пробилось сквозь дым, бросило на площадь бледные лучи. Люди начали подниматься, разминать затёкшие ноги. Дети носились между взрослыми, ещё не понимая, что произошло, радуясь неожиданному приключению.