Матвей, испуганно кивнув, сорвался с места и выбежал из кухни, а я остался под тяжелым, изучающим взглядом Прохора. Я опустил голову, приняв смиренный вид, но внутри все было натянуто до предела. Я играл в самую опасную игру в своей жизни.

Когда Матвей, запыхавшись, принес целую миску яркой, рубиновой клюквы, Прохор ткнул в нее пальцем.

— И что с этим делать?

— Растолочь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более робко и неуверенно. — В кашицу и обмазать мясо со всех сторон. Оставить на час. Бабка говорила, кислота из нее все жилы съест.

Прохор с недоверием посмотрел на ягоды, потом на мясо, потом снова на меня. Наконец, он с отвращением махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Делай, но тронешь что-то еще — убью.

Я молча взял тяжелую каменную ступку и начал методично толочь ягоды. Я не спешил. Каждое движение было выверенным. Я делал это так, как меня учили — не просто давил, а растирал, высвобождая сок и эфир. Кухня наполнилась свежим, кислым, дразнящим ароматом. Прохор стоял рядом, скрестив на груди свои могучие руки, и наблюдал за мной, как удав за кроликом. Под этим взглядом было тяжело работать, но я заставил себя сохранять спокойствие.

Наконец, я выложил получившееся ярко-красное пюре в глиняную миску и, взяв кусок жесткого мяса, начал тщательно, со всех сторон, обмазывать его этой массой. Я делал это с такой сосредоточенностью, словно это был не кусок старой говядины, а драгоценный артефакт. Закончив, поставил миску в самый прохладный угол кухни, подальше от очага.

— Час, — сказал тихо, не глядя на Прохора. — Теперь нужно ждать час.

Час, который я отмерил для маринования, превратился в самую долгую и напряженную вечность в моей жизни. Вся кухня, до этого гудевшая от ругани и лязга металла, погрузилась в гнетущую тишину. Воздух, казалось, загустел, и каждый вздох давался с трудом. Единственными звуками были мерное потрескивание дров в очаге и тяжелые, размеренные шаги Прохора.

Он ходил по кухне кругами, как запертый в клетке медведь. От очага к столу, от стола к двери, от двери обратно к очагу. Его огромная тень металась по каменным стенам, создавая причудливые, уродливые образы. Он не смотрел на меня, но я чувствовал его взгляд каждой клеткой своей кожи. Этот взгляд, полный ярости, недоверия и, что самое страшное, предвкушения моего провала. Он ждал. Ждал момента, когда сможет с наслаждением, медленно и мучительно, воплотить в жизнь свою угрозу и сварить меня в котле.

Остальные поварята, казалось, перестали дышать. Они забились по своим углам, склонив головы над работой, но я знал, что никто из них не был сосредоточен на том, что делает. Их движения были механическими. Все их внимание сконцентрировалось на этой безмолвной дуэли между их тираном и странным, дерзким новичком. Их судьба тоже висела на волоске. Если я провалюсь, гнев Прохора обрушится не только на меня, но и на всю кухню, как это бывало не раз.

Я же заставил себя работать. Взял кучу грязной моркови и начал скоблить ее. Мои руки двигались ровно, методично, без единого лишнего движения. Внешне я был воплощением спокойствия, профессионалом, выполняющим свою задачу, но внутри у меня бушевал шторм. Я снова и снова прокручивал в голове данные [Анализа]. Кислота. Коллаген. Разрушение белковых волокон.

Теоретически, все должно сработать, но теория и практика — это два разных мира, а в этом мире цена ошибки была слишком высока. Я чувствовал, как капли холодного пота медленно стекают по моей спине под рубахой.

Наконец, когда я уже был готов поклясться, что прошла целая жизнь, Прохор остановился.

— Время, — прохрипел он.

Он подошел к столу, где в глиняной миске лежало мясо, покрытое темно-красной ягодной кашицей.