— Мамочка, ты покачаешь меня на качелях?

Эмма сняла свои школьные туфли и носки и теперь ходит вокруг, позволяя траве щекотать ее ноги.

— Хорошо, только сначала сниму туфли, потому что мне нравится твоя идея ходить босиком.

— Ты тоже разуваешься? Мамочка, ты смешная, — хихикает Эмма и бежит к горке и качелям.

Сняв обувь, я стою и смотрю в ее сторону.

Моя дочь — это великолепие на земле, которое успокаивает меня и сосредотачивает на том, что важно. Медленно шагая к Эмме, я не могу сдержаться и чувствую огромную дыру в сердце. Часть меня была сломана в одно мгновение.

— Давай, мама, — кричит Эмма, раскачиваясь на качелях.

Когда я добираюсь до нее, она уже хихикает, раскачивается и поднимается все выше и выше.

— Толкни меня, — возбуждено кричит она.

— Если я тебя толкну, то ты можешь перевернуться вокруг рамы.

Я становлюсь сзади, и толкаю ее. Она раскачивается все выше и продолжает смеяться.

— Выше, мамочка, выше.

Я толкаю сильней, но осторожно, чтобы убедиться, что она не поднимется слишком высоко, это может напугать ее. Хотя, судя по тому, как она смеется, думаю, с этим проблем не будет.

Следующие полчаса я качаю Эмму на качелях, но усталости даже не чувствую, потому что награждена счастливым смехом моей девочки.

— Будешь строить со мной замок из песка? — спрашивает она, когда я перестаю толкать ее, и она замедляется до полной остановки.

— Нет, но я хочу попрыгать на батуте.

— Правда? — визжит она.

— Ага, давай. Пойдем прыгать.

Солнце начинает садиться над холмами. Близится вечер, возможно, около пяти, и парк быстро пустеет. Лишь несколько детей остаются здесь, но скоро и они все отправятся домой.

Мы с Эммой прыгаем на батуте до тех пор, пока не выбиваемся из сил. Эмма валится на батут и смотрит на уходящее солнце. Ее каштановые волосы в абсолютном беспорядке, а большие карие глаза разглядывают небо.

— Мамочка, как ты думаешь, когда я умру, то увижу папочку на небесах?

— Я думаю, папа обязательно будет ждать нас там, — мы лежим рядом, взявшись за руки.

— Думаю, что бабушке грустно. Я слышу, как она иногда плачет. Не все время, но я слышала один раз, когда вставала, чтобы сходить в туалет, — говорит она, продолжая смотреть на меняющиеся оттенки неба.

— Иногда мы должны плакать, это нормально.

— Я плачу, когда мне очень грустно, — она прижимается ко мне, положив голову на сгиб моей руки. Груз воспоминаний камнем лежит на моей душе, в горле стоит ком и все, что я хочу сделать, это завернуть Эмму в плед и защитить от любой опасности, которая может ей угрожать. — Все хорошо, мамочка. Ты тоже можешь плакать, если тебе это нужно.

— Ох, милая, — говорю я, задыхаясь от своих собственных слез. Что я могу сказать семилетней девочке, чья чистота — моя сила? — Мне не нужно плакать, я буду обнимать тебя и это все, что мне нужно. Пока ты в безопасности, веселая и здоровая, я буду счастлива.

Несколько мгновений мы лежим в тишине, а затем Эмма начинает вертеться и картинно потирать живот.

— Мой животик только что сказал мне, что должен что-нибудь съесть.

Ее детский разум так легко переходит с одной темы на другую, не задерживаясь на том, что было сказано несколько минут назад.

Я улыбаюсь ей и сажусь.

— Правда? Может, он попросил что-то конкретное?

— Ах, да, он сказал, что хочет шоколада.

— Правда? Что-нибудь еще?

— Погоди! — она наклоняется и пытается приложить ухо к пупку, но терпит неудачу.