Пошел ты… Сделай себе клизму из серной кислоты. Дай мне один крохотный шанс, Альда-бэби, и я зажму твои яйца в тисках, а то, что от них останется, смешаю с раздавленными навозными мухами.

Не говори ублюдку ни слова. Вообще не говори ничего, не открывай рот. Даже не смотри на него, разве что для того лишь, чтобы увидеть, куда плюнуть. И не думай о боли, не думай о боли. О Господи! О Великий Боже, будь все проклято, все проклято… Только ничего не говори ему. Ни слова о Спри. Только не о Спри.

Они о чем-то разговаривали. Мне было наплевать на то, что они говорили. Но часть разговора я уловил, их слова проникали в меня, будто по закону космоса, фразы впитывались в голову, в уши, в кожу. Они о чем-то спорили. Еще один такой удар может убить его… Не надо убивать кретина, пока он не скажет, где девка… Какого черта он упрямится… Ладно, приступай к голове, док, врежь ему как следует, пощекочи ему мозги, только не очень для начала…

Снова пластинки. Маленькие металлические кружочки, плотно прижатые к голове. Странное название для забавных штучек, похожих на сюрреалистические сдвоенные томатода-вилки. Что-то противное и жирное сдавило мне виски. Тень человека, перемещающего пластины. Краешком глаза я увидел большой палец на одном из выступов, напоминавших кнопки, и черный извивающийся провод. И теперь загорелась маленькая зеленая лампочка.

— Я сам, Гроудер. Не лезь к шкале.

— Хорошо, хорошо, док, я просто хотел посмотреть, как этот верзила будет дергаться. У меня с ним свои счеты…

— Отойди немного. Приступаем. — Это было сказано нежным лирическим голосом. — Приступаем, ребята.

Я почувствовал, что «это» началось.

Я едва не обмочился в штаны. Едва не брызнул прямо на стол… туда, где был стол. Я знал, что эта проблема возникнет, секунду тому назад. Или минуту. Или час. Но допустить этого не мог, поэтому напомнил еще раз себе или тому другому человеку, который был мной, что мочиться надо в туалете, или в крайнем случае в кустиках. Но только не в штаны. Во всяком случае нельзя этого делать взрослому человеку. Так что держись, дружище. Это была чертовски забавная мысль: держи все в себе, детка! Мне захотелось засмеяться, но я не смог. А ведь хотелось в самом деле, по-настоящему. Тогда я понял, может, впервые за все это время, как прекрасно — смеяться. Ощущать радость. Радость — не боль. Радость — это не жуткая и мерзкая дрожь, возникшая снова, отличная от того, что я чувствовал до сих пор.

Я где-то читал, что в розовато-сером веществе мозга не бывает ощущения боли. Что хирург может вонзить скальпель в эту студенистую массу, покопаться в ней, раздвинуть ее извилины металлическими пружинками — и никакой тебе боли. Но возможно… возможно, существует что-то еще худшее, чем боль. Это «что-то» росло во мне, заполняя какую-то часть меня, вторгаясь во все остальное, растворяя в себе кусочки моего «я» как сверкающий, серебристый питон под названием «боа-констриктор», всасывая мои раздробленные фрагменты через рот и дальше, дальше, прямо в…

Паника, внезапная неодолимая паника брызнула чернотой в моем мозгу — извивающаяся черная масса, исполосованная розовым, серым, зеленым ужасом. Миллиарды острозаточенных лезвий красного цвета, наподобие до невозможности тоненьких червей-каннибалов, копошились в судорожно извивающейся кровавой пелене где-то позади моих глаз, или по крайней мере в каком-то уголке моего существа, а другая моя часть наблюдала за этим. Одна моя часть наблюдала за происходящим без боязни, с клиническим интересом и даже, пожалуй, забавляясь. А другая часть умирала.

Справа от меня произошло какое-то движение, чьи-то пальцы немного повернули черный циферблат, послышались невнятные слова, мои виски снова стиснули металлические пластины, затем а-а-а-а-а… нет, нет, нет.