Терпи, парень, терпи, стучало у меня в голове. Вспомни про жирафа в синюю полоску. Чтобы выбросить из головы его слова, я снова стал проверять ремни на своих лодыжках и кистях. И мне показалось, что ремень на правой руке затянут немного слабее, чем другой, или эта рука просто сильнее онемела.

— С Романелем мы только шутили, Скотт, — продолжал между тем Чимаррон, — это была просто забава. Не доводили напряжение до конца, а это четыре сотни ватт в секунду, как говорил наш док. И, если приложить его, твои мозги превратятся в… ну, с чем бы это сравнить? Как это называется, если раздавить муху? В общем, желе, фруктовый сок или мушиное дерьмо. И будет у тебя пара мушиных глазок с мохнатыми ножками.

Он загоготал, выдавливая рыкающие звуки из своей великанской утробы и выплевывая их из своей поганой пасти прямо мне в лицо.

Моя упорная игра в молчанку явно не срабатывала, поэтому я наконец заговорил. И сказал Чимаррону, чтобы он провел этот непотребный акробатический эксперимент на себе. Впрочем, его вряд ли можно было назвать непотребным. Таковым он мог быть, только если его осуществить на себе во время праздничного парада на Главной улице, что физически невозможно даже для свихнувшегося акробата. Иными словами, непотребство — это иллюзия, которая может существовать разве что в акробатически вывернутом наизнанку воображении.

Мне показалось, что мой разум уже пытается освободиться, сбежать куда глаза глядят, пока эти ублюдки не начали играть со мной в свои игры. И я понял, что сознательно хотел расслабиться, найти какое-нибудь убежище, но вместо этого обнаружил, что все мышцы вновь отвердели, жилы на шее натянулись до предела, а руки начинают дрожать от слишком долгого напряжения.

Если называть вещи своими именами, я был испуган, ошарашен и потрясен. Не от того, что они со мной делали, они еще даже не начинали, а от будущей воображаемой боли и от распада своего «я». И вот это было для меня странно и непонятно. Нет ничего хуже, чем наше преувеличенное предчувствие боли — так нам внушают; воображение создает ужасы более чудовищные, нежели те, что встречаются в действительности — и это тоже нам говорят. Я мучительно вспоминал, что еще слышал на эту тему, и мне было интересно узнать, оказывались ли авторы этих сентенций на таком столе, где через них собирались пропускать молнию, и в это время я увидел взметнувшуюся надо мной руку Альды Чимаррона.

Он махал одному из своих людей. Доктору Блиссу.

— Ну-ка, попробуй сначала на груди, — сказал ему Чимаррон.

— Я… я не уверен, что это будет разумно… — отозвался тот.

— Делай, что говорят, черт тебя возьми. Разве не для этого существует эта штука? Не для того, чтобы запускать мотор, когда он заглохнет?

— Да, конечно. Но…

— Тогда, если его маятник остановится, ты подключишь свой агрегат и снова запустишь его.

— Я, конечно, сделаю, что смогу. Но это исключительно опасная процедура…

— Блисс, хватит болтать, приступай к делу. Этот парень меня разозлил по-настоящему. Он — наглец, нахал и действует мне на нервы. К тому же считает себя крутым сукиным сыном, а вот мы поглядим, насколько крут этот подонок.

Я не верил ничему из того, что они говорили. Вернее, верил, знал, что эти гуманоиды, эти чудовища ведут разговор обо мне — если быть точнее, о моем сердце… о том, чтобы включать и выключать его, как заводную электрическую игрушку, — но эти невероятные гадости, о которых они спорили и которые собирались применить ко мне, просто никак не укладывались у меня в голове.