Женщина подошла к ним, остановилась, словно бы ее толкнули в грудь. Смотрела не в лицо своего мужа, а на его забинтованную ногу.

- Ты ранен? - спросила так, словно он вышел из дому час назад и вернулся с перебитой ногой.

- Как видишь, - пожал плечами Кемпер. - Кромо того, я наконец вернулся. Может, ты поцелуешь своего мужа, Гизхен?

Гизела нагнулась к нему, притронулась накрашенными губами к дурно выбритой щеке, оставив на ней красное пятнышко.

- Прекрасно! - удовлетворенно воскликнул доктор. - Я вижу: ты ждала меня.

- А что мне оставалось? - оскорбленно ответила женщина.

- И не переставала любить своего мужа.

- Так же, как ты не переставал любить свою жену. Ты примешь ванну?

- Мы примем ванну. Познакомься - это мой товарищ, герр Ярема. Так его должны называть все. Он спас мне жизнь. Отныне он будет жить у нас.

- Отлично. Надеюсь, вам будет хорошо у нас, герр Ярема!

Женщина не смотрела на Ярему. На ее симпатии он и не рассчитывал, но хотел бы вое же как можно меньше времени находиться в столь глупом положении, как сейчас. Что-то подсказывало ему, что не так уж все хорошо в доме доктора Кемпера, как могло показаться с первого взгляда. И уж, наверное, лучше бы вещи в кабинете хозяина дома передвинули туда или сюда, только бы в душе хозяйки все оставалось на своем месте и не происходило опасных сдвигов. В конце концов, что ему за дело до чужих душ! Спасся сам - вот что самое главное! Теперь немного очухаться, оглядеться, он молодой, сильный, умный, у него есть неисчерпаемые заряды ненависти к коммунистам и готовность бороться - это самое главное!

- Приготовь нам комнаты с герром Яремой во втором этаже, - сказал Кемпер жене, когда все трое уселись в креслах кабинета. - Мы будем жить рядом. Во всяком случае, пока у меня не заживет рана. Ты не приревнуешь меня к герру Яреме?

Он хрипло засмеялся. Гизела заметила, что глаза его, когда-то хищно-прекрасные, теперь как бы налились мутной водой и появилось в них новое выражение отчужденности и холодной безучастности. Они так напомнили ей глаза майора Кларка, что она даже вздрогнула. Чтобы отогнать невольный страх, вызванный воспоминанием о майоре, она впервые улыбнулась мужу и промолвила голосом, полным видимой кротости:

- Я верю тебе так же, как ты мне.

- О, ты заставляешь меня растрогаться! - воскликнул Кемпер деланно бодрым голосом. - Впрочем, неправда, я уже растрогался! Когда увидел на доме мемориальную доску в мою честь. Такого могла добиться только женщина, которая превыше всего, ставила своего мужа. Воображаю, как трудно тебе пришлось.

- Ты угадал. Но я не останавливалась ни перед чем, только бы надлежащим образом почтить твою память.

- Откуда ты взяла, что я погиб?

- Ты молчал.

- Я мог попасть в лапы русских.

- Даже оттуда откликались.

- Гм, не знал. Но почему ты не спрашиваешь, где я был?

- К чему спрашивать, раз ты дома?

- Я действительно дома, ты не ошибаешься, и надеюсь остаться здесь навсегда.

- Придется снять доску, - сказала Гизела.

- Зачем? Мы просто переделаем текст. Напишем, что владелец этого дома с такого-то и по такой-то год находился в лагере Аущвиц. А дальше все оставим, как было. Герр Ярема, вы одобряете мой замысел?

- Вы знаете мое отношение к вам, - быстро сказал Ярема.

Гизела презрительно скривила губы.

- Мы еще поговорим, - встала она. - Я пойду посмотрю, как там ванна.

- Иди, моя дорогая, иди,- милостиво разрешил Кемпер.

15.

Еще никто не постиг до конца таинственного механизма человеческой боли, страны отчаяния, окутанной мраком, в котором даже Голгофа кажется избавительной дорогой.