– Мне здесь не нравится, – запротестовал Джефферсон.

– Утром здесь будет более приятно, – пообещала я не только ему, но и себе.

– Там свет, – с облегчением произнес Гейвин. В окне первого этажа мы увидели тускло мерцающий свет. – Похоже, они пользуются свечами или керосиновыми лампами, – прошептал он.

– Может, электричество отключилось из-за грозы, – предположила я.

– Не похоже, что тут недавно был дождь, – ответил Гейвин.

Бессознательно мы оба перешли на шепот. Когда подошли поближе, мы различили парадное крыльцо. Огромные круглые колонны обвивала густая виноградная лоза, которая походила на щупальцы какого-то ужасного чудовища, стиснувшего дом в своих объятиях. Мы прошли между двух уцелевших бордюров, которые уже потрескались и пооткалывались. Остановившись, мы разглядывали мрачный парадный вход.

– Ты подумала, что им скажешь? – спросил Гейвин.

Но прежде, чем я смогла ответить, темная тень справа неожиданно превратилась в мужчину, и он сделал шаг к нам. В руках у него было ружье.

– Стоять, – скомандовал он, – не то я разнесу вас на куски.

Джефферсон вцепился еще крепче в мою руку. Я вскрикнула, и Гейвин прижал меня к себе.

– Кто вы? – спросил он. – Что, снова пришли, чтобы досадить нам?

– Нет, сэр, – быстро ответил Гейвин.

– Я приехала повидаться со своей тетей Шарлоттой, – пояснила я.

– С тетей Шарлоттой? – Он шагнул ближе, и слабый свет из окна осветил его лицо и глаза. Я разглядела высокого худого мужчину. – Кто вы?

– Меня зовут Кристи. Я дочь Дон. А это мой младший брат Джефферсон и брат моего папы – Гейвин.

– Да, сэр. Вы Лютер?

– Да. Ну и ну. Что все это значит? Как вы сюда добрались? И где ваши родители?

– Они умерли, – ответила ему я. – Погибли во время пожара отеля.

– Что? Погибли?

– Можно мы войдем, Лютер? – попросила я. – Мы ехали сюда весь день и всю ночь.

– О, конечно, конечно. Входите. Смотрите под ноги. Погибли, – бормотал Лютер.

Спотыкаясь, мы заспешили вверх по ступенькам к огромному входу. Звук наших шагов по шатающимся дощечкам крыльца походил на звук хлопающих крыльев летучих мышей, выпархивающих из-под навеса и крыш. Лютер прошел вперед и открыл дверь. Теперь он был освещен лучше, и я увидела, что у него темно-каштановые волосы с проседью, их пряди падали на его глубоко изрезанный морщинами лоб. У Лютера был длинный нос и глубоко сидящие карие глаза с морщинками в уголках, грубая седая щетина, которая росла клоками. Когда он подошел ближе, я ощутила запах жевательного табака.

– Заходите, – пригласил он, и мы вошли в этот старый дом.

Из прихожей мы попали в коридор, в котором горели только свечи и керосиновые лампы, и прошли к винтовой лестнице. На стенах висели семейные портреты. Мы остановились, чтобы рассмотреть их, как вдруг Джефферсон засмеялся. Все эти лица когда-то, должно быть, принадлежали каким-нибудь суровым джентельменам Юга и несчастным женщинам с приплюснутыми лицами. Кто-то испортил портреты. Забавные бороды и усы были нарисованы у тех, у кого их до этого не было, даже у женщин. Кто-то желтой, розовой и красной краской добавил цвета в мрачные черно-белые тона. На некоторых лицах щеки были усеяны пятнышками, словно они оказались жертвами кори. Кое-кому были подрисованы очки, а одной из женщин было подрисовано зеленое кольцо, продетое в ее тонкий нос.

– Это работа Шарлотты, – объяснил Лютер.