– Хорошая мысль, – сказал Гейвин и собрался взять Джефферсона на руки, чтобы отнести его наверх, но Хомер его опередил.

– Можно мне, – попросил он и сгреб Джефферсона руками, словно он ничего не весил. Глаза Гейвина округлились.

– Осторожней с ним, Хомер. – предупредил его Лютер. – Он не стог сена.

– Спокойной ночи, Шарлотта, – попрощалась я, стоя в дверях. – Спокойной ночи, Лютер. Спасибо вам всем за этот чудесный вечер.

– Мы уже много лет так не веселились. Правда, Лютер? – спросила его Шарлотта.

– Да, – ответил он, продолжая следить взглядом за Хомером. – Сразу же спускайся вниз, когда положишь его в кровать, Хомер, – приказал Лютер.

Хомер кивнул и довольно мягко и грациозно для человека его размеров понес Джефферсона вверх по ступенькам в его комнату. Там он аккуратно опустил его на кровать.

– Спасибо, Хомер. Приходи к нам утром, – предложила я. Он кивнул и быстро вышел.

Я пошла в ванную, а Гейвин снял с Джефферсона обувь и начал переодевать его ко сну. Всякий раз, видя свое отражение в зеркале, я начинала смеяться. Я не могла остановиться и продолжала смеяться, даже когда вернулась в комнату и села на кровать. Гейвин заглянул ко мне.

– Эй, что происходит? – спросил он, просовывая голову в приоткрытую дверь. Я разразилась еще более громким смехом. Он улыбнулся и подошел ко мне. – Что здесь такого смешного?

При виде Гейвина во фраке, я впала в еще большую истерику. У меня даже живот заболел, и я со стоном повалилась на кровать.

– Смотри, намочишь в штаны, если не перестанешь смеяться, – предупредил Гейвин.

Я уставилась на него и вдруг, так же внезапно, как расхохоталась, начала плакать. Я плакала навзрыд.

Слезы потоками текли по моим щекам. Это были горячие, безумные слезы из самой глубины того колодца внутри меня, в котором скопилось горе и боль. Гейвина напугала такая резкая перемена моего настроения, он присел возле меня и начал гладить по голове.

– Не плачь, не плачь. Все будет хорошо. Я обещаю. Пожалуйста, не плачь, Кристи. Я не выношу, когда ты плачешь, – говорил он и начал целовать меня в заплаканные щеки.

Я обняла его за шею и уткнулась лицом в его плечо. Он продолжал гладить меня по голове и шепотом успокаивать. Рыдания прошли, и я успокоилась. Я подняла голову, но не отстранилась от Гейвина. Наши губы почти касались.

– Кристи, – прошептал он.

Мы поцеловались. Сначала это был легкий поцелуй, затем сильнее, пока кончики наших языков не встретились, вызвав просто электрическую дрожь в теле. Он целовал мою шею и обнаженные плечи, и я со стоном снова легла на кровать. Мне хотелось, чтобы он опустился ниже, но он колебался.

– Гейвин…

– Это из-за вина, – прошептал он. – Это из-за него ты такая.

– Гейвин, – продолжала я, глядя в его темные глаза, – у тебя когда-нибудь была близость с девушкой?

– Близость?

– Рядом с ней без одежды? – спросила я. Возможно, если бы не вино, я никогда не задала бы такой вопрос.

Он отрицательно покачал головой и снова поцеловал меня.

Жуткое воспоминание о том, как дядя Филип, вцепившись в меня, толкая и скручивая мое тело, удовлетворял себя, снова вернулось, но я прогнала его прочь. Это было отвратительно, это было не так. Я не хотела бояться прикосновений, поцелуев, тела Гейвина рядом с собой. Я не хотела, чтобы его губы напомнили мне дядю Филипа.