– Вашего брата зовут Джефферсон?

– Да, сэр.

– Так, похоже, он действительно заразился столбняком. Ему надо было сделать противостолбнячную инъекцию сразу же после того, как он поранился, – осуждающе произнес он. У меня сжалось горло. – Разве родители не знали о его ране?

Я отрицательно покачала головой.

– Ее родители умерли, – сказал Гейвин. – Они погибли при пожаре.

Доктор, прищурившись, уставился на Гейвина. Затем он повернулся ко мне.

– Сначала поговорим о твоем брате. Он сейчас в коме, так обычно бывает после столбнячных судорог.

– С ним все будет в порядке? – быстро спросила я, не в состоянии сдерживаться.

Доктор посмотрел на Лютера, а затем снова на меня.

– Обычно течение болезни зависит от возраста пациента и инкубационного периода. Для маленьких детей это намного серьезней, и особенно для тех, у кого болезнь запущена, – холодно проговорил он. – Разве у вас нет опекуна?

– Есть, сэр, – выдохнула я, опуская взгляд. – Мой дядя.

– Он должен быть информирован немедленно. Здесь есть важные документы, которые необходимо подписать. Я буду продолжать лечение, но мне необходимо немедленно поговорить с вашим опекуном. Твои родственники из… – он заглянул в бланк, – Катлерз Коув Вирджиния?

– Да, сэр.

– Вы в гостях у родственников?

– Да, сэр, у моей тети.

– О, хорошо, я могу с ней поговорить?

– У нас нет телефона в доме, – вмешался Лютер.

– Извините?

– Это… мой дядя, – сказала я.

– Твой опекун? И он сидит все это время здесь? – спросил доктор, удивленно подняв брови.

– Нет, сэр. Это другой дядя.

– Слушайте, мисс Лонгчэмп, это серьезная ситуация. Мне нужно знать имя вашего опекуна и его телефон немедленно. – Доктор протянул мне бланк и достал ручку из своего верхнего кармана.

– Хорошо, сэр, – кивнула я и написала имя дяди Филипа и его номер телефона.

– Прекрасно, – доктор забрал у меня листок и повернулся, чтобы уйти.

– А мой брат? – спросила я.

– Его переведут в отделение интенсивной терапии. Там его подключат к капельнице с антитоксином. Он очень, очень болен, – сказал доктор. Он взглянул на Лютера, словно почувствовал, что Лютер знает, как это серьезно.

– Я могу увидеть его? – спросила я.

– Только ненадолго, – разрешил доктор. – Время посещений ограничено.

– Спасибо.

Я встала. Гейвин держал меня за руку все время, пока мы шли по коридору к смотровому кабинету. Когда мы заглянули, медсестра уже ввела Джефферсону капельницу и переодела его в больничный халат.

– Вещи вашего брата, – она отдала мне ночную рубашку и одеяло.

– Спасибо.

Мы с Гейвином подошли к каталке и взглянули на Джефферсона. Я заметила, что он двигает глазами под закрытыми веками, а затем его губы задрожали и замерли.

– Джефферсон, – позвала я его.

У меня болело горло из-за того, что я сдерживала истерику, а на груди, казалось, лежит триста пудов груза. Я взяла маленькую ручку Джефферсона в свою и подержала некоторое время.

– С ним все в порядке будет? – спросил Гейвин медсестру.

– Нам придется подождать, и тогда увидим. Он в хороших руках, – она одарила нас первой обнадеживающей улыбкой. Гейвин кивнул.

– Он – сильный малыш, – сказал он больше для того, чтобы успокоить меня.