– Плохо, – ответил Джефферсон и, швырнув вилку, скрестил руки на груди.

– За столом так себя не ведут. С этого дня, если ты не будешь вести себя хорошо, я не позволю тебе сидеть за столом вместе со всей семьей, – пообещала тетя Бет.

– Мне все равно, – вызывающе проговорил Джефферсон.

– Он так и в школе себя ведет, – пожаловалась Мелани. – Всегда перечит своей учительнице.

– Спорю, ты выбросил свой плохой аттестат, а? – добавил Ричард.

– Прекрати! – крикнула я и встала. – Все вы сейчас же прекратите нападать на него. Неужели у вас нет сочувствия к нему? – спросила я, подходя к Джефферсону.

– Кристи, – сказала тетя Бет, – нет нужды так расстраиваться и портить наш первый совместный завтрак.

– Нет, есть, – ответила я. – Трудно смириться с тем, что люди могут оказаться такими подлыми, особенно, если это твои родственники, которые, казалось бы, должны заботиться и любить тебя более других. Идем, Джефферсон!

Я взяла его за руку, и мы пошли.

– Куда вы? – воскликнула тетя Бет. – Вы не позавтракали еще, и, если вы уходите из-за стола раньше, то вам следует попросить разрешения и извиниться.

– Кристи! – позвал меня дядя Филип, словно только что осознал, что что-то произошло.

Я не ответила и не повернулась. Я вывела Джефферсона из столовой и из дома. Мы шли куда глаза глядят. Слезы текли у меня по лицу, но я плакала молча. Джефферсон почти бежал, чтобы не отстать, когда я стремительно спускалась по ступенькам на тротуар. За нами никто не пошел.

Впереди на нашем пути были обугленные останки отеля. При виде почерневшего каркаса, разбитых окон, покачивающихся частей здания, вывернутых и оголенных проводов, разломанной и разбросанной мебели мое сердце заболело еще больше.

Я повела Джефферсона к задней части отеля, где мы, усевшись в бельведере, стали наблюдать, как бульдозеры и люди растаскивают остатки стены. Мы сидели молча. Джефферсон прислонился ко мне головой, и мы оба старались сохранить тепло под этим тяжелым, серым облачным небом, из-за которого океанский бриз становился еще более пронизывающим. «Были ли мы когда либо более печальны, чем сейчас?» – думала я.

Грязь

Со смертью наших родителей и последующей перемены в нашей жизни кошмары заполнили наши дни, и все вокруг стало серым, даже ярко-синее море и небо. Я видела и ощущала эту боль в глазах моего маленького брата. Он теперь часто смотрел сердито. Я понимала его возмущение. Кто-то должен был его предупредить, что все молодое и прекрасное неотвратимо идет к смерти и уходит навсегда.

Вдали от меня, кто теперь услышит и кого будут заботить его жалобы и переживания? Никто уже не подарит ему ту любовь и улыбки, как это делали мама и папа. Медленно, как цветок без солнечного света, он начал закрываться. Сначала он стал спать дольше и вставать позже, а когда просыпался, то часто он просто лежал в кровати, безразличный к своим игрушкам и играм. Он редко говорил и отвечал только, когда его спрашивали.

Два дня спустя после ужасного завтрака с семьей дяди Филипа, тетя Бет выполнила свои обещания. Она распорядилась перевезти одну кровать из бывшей комнаты Ферн в комнату Джефферсона. Ричард захотел, чтобы его кровать стояла ближе к окну, поэтому кровать Джефферсона отодвинули направо. Потом были разобраны и шкафы для одежды. Когда Джефферсон отказался вместе передвигать свои вещи, тетя Бет помогла Ричарду переставить все в комнате.

Ричард сделал метки из липкой ленты и отчетливо написал на них свое имя.