|
Каждый луч был по форме усеченной трехгранной пирамидой, опять-таки из того же металла, и если поглядеть на каждую пирамиду сверху, через насадку, то виделся треугольник, вписанный в круг. Это нам тоже показала неуемная «камера». Лучи исходили из отшлифованного до зеркального блеска металлического шара диаметром примерно в полсантиметра. «Камера» приблизилась к шару на расстояние нескольких сантиметров, и стало видно, что его сверкающая поверхность покрыта мириадами микроскопических отверстий, которые даже при очень большом увеличении были едва незаметны.
Наконец наступила очередь перстней Аль-Мохадов. Чудо-юдо поместил их в насадки четырех лучей «звезды», остававшихся свободными после того, как пятый был состыкован с трубкой «башенки». В два нижних, располагавшихся почти горизонтально, он поместил «плюсы» — вогнутый в левый луч, а выпуклый — в правый. А в два верхних, торчавших как рога, были загружены «минусы», но тут выпуклый был слева, а вогнутый — справа. Конечно, я ожидал, что сразу же после этого произойдет что-то еще. Какие-нибудь лучи из шара вылетят, или образуется светящийся «бублик», или «зеленый еж» появится. Ан нет! Ничего такого не стряслось. Сооруженная отцом хреновина осталась стоять на столе, а сам он, вполне обычным образом встав с табурета, направился к двери, и «телекамера» показала его лицо, в котором уже вовсе не было никакого сомнамбулизма. Только упрямая сосредоточенность, какая у него появлялась в моменты принятия весьма серьезных решений. Здесь он произнес первую фразу в течение всей этой «телепередачи»: — Тринадцать часов — и все сбудется! Сразу после этого экран залило белой мутью. Как ни нажимали мы с Эухенией кнопки, телевизор больше не собирался ничего нам показывать. Нет, мы могли смотреть все, что хотели, во всех комнатах «Горного Шале», но ни лабораторию на горизонте 82, ни камеру на горизонте 94 включить больше не смогли. Я уже ничуть не сомневался, что мы имеем дело с самой натуральной нечистой силой… Прежде всего я поглядел на настенные часы — светилось 3.34. Вполне можно было откинуть четыре минуты и считать, что процесс, начатый сборкой таинственного устройства, завершится в 16.30. Знать бы еще, какой именно процесс… — Ты можешь найти мне одежду? — спросил я у Эухении. — Да, это нетрудно… — ответила супергадалка. — А ты что, собираешься идти куда-то? Подожди до утра. Хотя бы до семи часов. — И потеряй три с половиной часа времени?! — проворчал я. — Ты понимаешь, что мне потом их может не хватить?! — Во-первых, мы с тобой еще ничего не знаем. Почему ты так боишься этих 13 часов? Точнее, того, что произойдет после того, как они истекут. Быть может, то, что произойдет, принесет нам величайшее счастье? Или вообще ничего особенного не произойдет — просто очередной эксперимент, ни на что не влияющий, кроме как на познание каких-то истин. Подумай хорошенько, стоит ли спешить и поднимать панику? А во-вторых, и я в этом почти не сомневаюсь — нам ничего не удастся сделать. Против той силы, с которой связался твой отец, мы бессильны… Потратишь ли ты все оставшееся время на то, чтоб узнать замысел Чуда-юда и «черного ящика», или проведешь эти тринадцать часов со мной в постели — ничего не решит. Только измучаешься, но ничего не добьешься. — Ты так уверенно об этом говоришь, — пробормотал я, — будто точно знаешь, что нет Бога. Ты же католичка, в конце концов! Неужели ежели это действительно сатанинские силы действуют, то Господь не вступится? — заявил я так, будто истово веровал прямо с рождения. Правда, слова насчет принадлежности Эухении к католицизму получились у меня так, будто я упрекал ее в отсутствии партийной принципиальности. |
