Урчание каких-то механизмов, продолжавших работу, совершенно заглушило звуки моих собственных шагов, но при этом я хорошо понимал, что не смогу услышать ни звука, даже если ко мне подберутся метров на пять или будут поджидать за ближайшим углом. А углов этих на техническом этаже было предостаточно. Желтые стены коридоров с синими трафаретными надписями и стрелками указателей и несколькими кабельными линиями, проложенными под потолком, здорово утомляли своей похожестью. Свернув на одном перекрестке и пройдя метров десять, я почувствовал, что запросто позабуду, сколько раз поворачивал, если придется сделать это еще несколько раз.

Первый труп я обнаружил у второго по счету перекрестка, но до этого увидел россыпь стреляных гильз на полу. Убитый, судя по униформе, принадлежал к числу охранников Эухении. Его расстреляли в упор из автомата, причем застигли врасплох — кобура с «таурусом» осталась нерасстегнутой.

«Таурус» я прихватил, сунув его в карман, — его девять патронов были для меня нелишними.

Присматриваясь к тому, что натоптали «джикеи», я постепенно сумел прикинуть — их было четверо. Один из них наступил правой ногой в кровавую лужу, натекшую из-под убитого охранника, и его след стал более приметным, потому что у других подошвы уже подсыхали, и следы переставали читаться.

Поначалу мне казалось, будто «джикеи» ползали по техническому этажу лишь с целью найти выход наверх. То есть искали лифт или лестницу наобум Лазаря. Попался на пути охранник — пристрелили, а потом двинулись дальше продолжать поиски.

Однако на самом деле это было не так. И это я понял, когда, свернув по следам «джикеев» направо, увидел на полу в коридоре множество стреляных гильз, кусков штукатурки и осколков стекла, следы пуль на стенах и потолке. В дальнем конце коридора на очередном перекрестке просматривалось несколько тел, а там, где я находился, по полу тянулись кровяные мазки — то ли раненого волокли, то ли труп. Мазки оборвались около одной из боковых дверей, которая оказалась неплотно прикрытой. Что там было за помещение — я так и не понял, возможно, что просто туалет с умывальником, — но на полу валялся труп в «джикейском» комбезе. Оружие и боеприпасы покойного бойцы утащили с собой, ничего мне, бедному шакалу, не оставив.

Когда я добрался до трупов, лежавших на перекрестке, то был приятно удивлен: два из троих были «джикеями». Третий оказался охранником. Тут, судя по количеству гильз и нескольким выброшенным магазинам, было настоящее побоище. И те трое, что лежали на виду, были только частью жертв. Справа от перекрестка в коридоре лежало еще четыре убитых охранника, а также еще трое людей в голубовато-серых комбинезонах — скорее всего кто-то из техников, обслуживавших этот этаж. А четвертый «джикей», который скорее всего остался одним-единственным живым на поле брани — но отнюдь не уцелевшим! — оставляя кровавый след, уполз влево от перекрестка. Я рискнул и пошел в ту сторону.

След довел меня до одной из боковых дверей. Закрыть ее у того, кто, превозмогая боль, заполз в небольшую комнатушку, служившую мастерской по ремонту контрольно-измерительных приборов, сил не было. Здесь горел свет, и я сразу увидел его, лежащего на полу, в мокром от крови комбинезоне, без шлема и с откинутым капюшоном. Но он был жив и даже в сознании.

— Не ждал, что вы придете сюда, — произнес раненый, — но для меня это все равно поздно.