Все «джикей», которых мне доводилось видеть, — громадное большинство из них, правда, были мертвецами — совершенно не походили на этого типа. Те, которых я видел до сих пор, включая и того, с которым несколько минут смог побеседовать в президентском дворце, были громилами-боевиками. Очень неплохо обученными, здоровыми, рослыми, прекрасно и профессионально умевшими убивать, взрывать, захватывать. Но лица их были в лучшем случае отмечены парой шрамов, а отнюдь не печатью интеллекта.

Так вот, этот «джикей», несмотря на тяжкие страдания, которые ему доставляли пять-шесть пуль, сидевшие у него в животе и бедрах — автоматная очередь пришлась ниже бронежилета, — все же упомянутую печать интеллекта не утратил. Не знаю точно, как именно эту самую интеллектуальность определить, но то, что раненый производил впечатление не простого боевика, — однозначно.

Рядом с ним лежало оружие, но он к нему даже не потянулся. Сперва я подумал, что все дело в том, что он принимает меня за своего по внешнему прикиду. Однако на правом запястье раненого ремешком был пристегнут индикатор — приборчик размером с пейджер, хорошо мне знакомый по прошлогодним событиям. Красная точка на его экране отмечала место работы моей микросхемы. На индикаторе был установлен нано-уровень, то есть отображалась схема комнаты, где мы сейчас находились, и «джикей» знал, кто к нему пришел.

— Рад вас видеть, Баринов, — произнес раненый, — я — профессор Малькольм Табберт. Не удивлены, что я вас узнал переодетым?

— Нет, — ответил я, — у вас на руке индикатор моей микросхемы.

— О, пардон, я забыл, что к вам уже попал один экземпляр. Впрочем, сейчас это уже не важно. Как видите, в моем возрасте уже вредно играть в Рэмбо.

— Я попробую оказать вам помощь.

— Не тратьте зря времени. Вы не хирург и не сумеете сделать, полостную операцию. И в стационар вы меня уже не сможете доставить. Лучше постарайтесь внимательно послушать, прежде чем я отправлюсь на суд Божий. Вы в курсе того, что сейчас происходит на Земле?

— В самой малой степени, — ответил я, решив, что будет лучше, если Табберт расскажет мне побольше.

— Со вчерашнего дня на Земле был отмечен устойчивый и, постоянный рост средней температуры воздуха, воды и почвы. Причем нарастание идет по экспоненте. Если сейчас, около одиннадцати часов, особенно здесь, в тропиках, это потепление еще не ощущается, то в Антарктиде, среди зимы и полярной ночи, началось таяние льдов. То же самое происходит на Севере, хотя там по календарю лето, и это выглядит таким удивительным. Воздушные массы приобрели кошмарные скорости, весь эфир заполнен паническими сообщениями метеорологов. Но мои коллеги еще вчера подсчитали, что если процесс будет развиваться по тому же графику, то примерно к пяти часам пополудни температура почвы на земле будет составлять около трех тысяч градусов по Фаренгейту… Вам понятно, что это означает?

— Да, — ответил я, — это значит, что на поверхности Земли все погибнет.

— И не только на поверхности, — поправил Табберт. — После пяти часов вечера вся планета превратится в шар из кипящей лавы, а океаны перейдут в газообразное состояние. Причем основное повышение температуры, скорее всего, произойдет скачкообразно, в течение трех-четырех часов.

— То есть сделать уже ничего нельзя? — спросил я.

— С точки зрения современной науки и техники — ровным счетом ничего.

— Тем не менее, вы не отправились в храм молиться о спасении или хотя бы об отпущении грехов, а оказались здесь?

— Это идея Рудольфа фон Воронцоффа. Он убежден, что этот Конец Света — дело рук генерала Баринова.