Старая рабыня пересилила страх и привела Кундуз.

Девушка бросилась к камышам, где затаился Салимгирей, но он властным голосом остановил ее:

– Иди к воде. Делай вид, что полощешь кувшин, и не смотри в мою сторону…

Кундуз повиновалась.

– Теперь слушай. Ильхан поставил условие, что не вернет тебя Коломону до тех пор, пока он не закончит постройку церкви в Гяндже. Коломон обещал сделать все быстро. Я же постараюсь освободить приговоренных к смерти кипчаков, и мы уйдем в горы. Видимо, так предопределено судьбою, что нет нам места на земле для человеческой жизни. Плохо всюду – и в Золотой Орде, и в ильханстве Кулагу… – с горечью говорил Салимгирей. – Бить ли камнем сову, или сову бить о камень – все одно. Погибнет сова. Так и нам не уберечь свои жизни, если покоримся. Как Тараби или Бошман, соберу я вольных людей вокруг себя и стану мстить ханам.

– А как же я? – с болью спросила Кундуз. – Почему ты бросаешь меня здесь одну?

– Пока не освободится Коломон, тебе надо оставаться в Орде. Быть может, ильхан сдержит слово, и вы сможете жить как люди… Моя же дорога неведома и полна опасностей. Кто знает, что может на ней случится? Оставайся здесь. Мы не бросим тебя. Если все получится так, как я задумал, то далеко мы не уйдем. Дело здесь у меня есть…

У Салимгирея здесь действительно было дело. В ханском шатре, когда допрашивал их Кулагу, увидел он одного человека. Очень знакомым показался Салимгирею этот человек. В памяти всплыло вдруг давнее, но не забытое, словно зарница неблизкой молнии высветила кусок его жизни.

Тогда Салимгирею было тринадцать лет… Один из отрядов Чингиз-хана преследовал его род. Спасаясь от монголов, род ушел в горы Восточного Туркестана, но и здесь не было спасения от черной тучи. Монголы отобрали скот, юрты, вырезали много людей. И самого Салимгирея ждала бы печальная участь, но ему удалось бежать.

Он помнил как, задыхаясь, бежал к спасительному лесу на склоне горы, а за ним слышался тяжелый топот коня. В ужасе Салимгирей оглядывался и видел большого черного всадника с поднятой над головой кривой саблей. Это гнался за ним предводитель монгольского отряда Тайбулы.

Только густой лес заслонил его от неминуемой смерти… Но лицо монгола не могли заслонить даже время и то тяжкое, что выпало в жизни на долю Салимгирея.

В шатре Кулагу он узнал Тайбулы, и голос крови требовал теперь отмщения.

Где бы Салимгирей ни был, в каких сражениях ни участвовал, всегда глаза его искали врага. И вот теперь, кажется, цель близка.

Прогнав не к месту нахлынувшие воспоминания, Салимгирей только сейчас заметил, что у Кундуз больше нет ее прекрасных кос.

– Ты зачем отрезала волосы?

– Это не я… Это она… – Из глаз девушки закапали крупные слезы.

– Кто?

– Тогуз-хатун… Она сказала, что девушки с длинными волосами нравятся мужчинам…

Салимгирей выругался.

– Придет время, и я брошу эту потаскушку поперек седла! – гневно сказал он. – Не печалься. Голова цела, а волосы еще вырастут.

Размазывая слезы по лицу, Кундуз попыталась улыбнуться:

– Правда?

– Конечно. На вашем с Коломоном праздничном тое у тебя снова будут чудесные волосы.

– Когда он будет, этот той?

– Будет. И волосы вырастут быстро, и Коломон скоро закончит церковь…

– Пусть бог услышит ваши слова…

– Прощай, Кундуз…

* * *

На юге день умирает быстро. Едва солнце коснулось края земли, на мир пала тьма и крупные, как яблоки, звезды замерцали в бездонной глуби неба.

Салимгирей долго лежал в зарослях чия, прислушиваясь, как затихала жизнь в Орде.