Салимгирей был терпелив. Черная юрта, где находились пленные кипчаки, стояла у самого края Орды, и даже во тьме, подсвеченной мерцающим жидким светом звезд, он хорошо видел ее купол. Истерзанная за день копытами коней, засыпала земля. Когда сделалось совсем тихо, Салимгирей начал переползать от куста к кусту. Припадая ухом к земле, он слышал, как ходил вокруг юрты воин, охраняющий пленников.

«Кто он, этот человек? – подумал Салимгирей. – Быть может, единственный сын у матери? Но таков закон войны. Если я не убью его, погибнут пять моих товарищей. Этот воин, повинуясь приказу своего ильхана, считает незнакомых ему людей врагами. Для меня же враг он, и именно потому, что привык не думать, а повиноваться».

Длинной была дорога в ильханство Кулагу. О многом успел передумать Салимгирей, греясь у потаенных костров, разведенных где-нибудь на дне глубокого оврага. Правильно ли он поступил, подняв рабов в Сарай-Берке? Не слишком ли большая плата за спасение Коломона – гибель десяти тысяч рабов?

Салимгирей вдруг понял – дело было совсем не в Коломоне. Случай с ромеем лишь повод. Когда Махмуд Тараби позвал в Бухаре людей за собой, его вела вера в то, что сломленным чужеземными завоевателями людям надо напомнить, что они не рабы, что есть на земле такое понятие, как свобода. Человек, забывший об этом, становится рабом; человек, помнящий об этом, даже в рабстве остается человеком.

Перед глазами Салимгирея вдруг встала та страшная ночь в Сарай-Берке. Он увидел пожилого раба, с которого только что сбили оковы. Тот стоял на гребне глиняного забора – дувала, высоко подняв руки, и морщинистое лицо его, освещенное дрожащим светом факелов, было прекрасным. Человек кричал:

– Люди! Видите, я свободен! Чем сто лет жить в цепях, лучше одну ночь побыть человеком!

Салимгирею часто снилась та ночь. Он видел улицы, заваленные телами убитых, слышал предсмертные крики и звон сабель.

И тогда появлялось счастливое лицо незнакомого ему раба…

Далекий топот коня насторожил Салимгирея. Черная юрта была уже рядом, и он вжался в землю, боясь пошевелиться.

Подъехавший всадник окликнул караульного:

– Эй, ты не заснул здесь?

– Нет.

– Смотри. Не вздумай заснуть. Если что-то случится с пленниками, по земле покатится твоя голова…

– Знаю… – воин тяжело вздохнул.-Что с ними будет? Руки и ноги их связаны…

– Ночь темная… – сказал всадник. – Как только взойдет луна, я пришлю тебе замену.

– Кто они, эти люди? – спросил воин.

– Кипчаки. Они предали своего хана, а наш ильхан одной с ним крови… Потомки великого Чингиз-хана не прощают измены даже тогда, когда ненавидят друг друга.

– Да, вина их страшная. Прощения им не будет…

– Смотрите в оба. В Орде много кипчаков, и кто знает, нет ли среди них родственников пленников. Всякое может быть.

Всадник повернул коня и медленно поехал прочь. Вскоре топот копыт затих.

Салимгирей медленно вытащил нож и, неслышно оторвав свое тело от земли, метнулся к юрте.

Через несколько минут шесть человек, похожие в звездном свете на тени, растаяли в темноте. Все так же налетал порывами ветер, и тонкие стебли чия телись друг о друга, их шорох заглушал осторожные шаги беглецов.

* * *

Прошло совсем немного дней, и среди народов, населявших ильханство Кулагу, пополз слух о том, что в горах появились вольные люди, которые нападают на монгольские отряды. Они не трогают, не обижают простой народ, зато ханские сборщики налогов не знают от них пощады.