Все оставалось по-прежнему. Начавшийся процесс исцеления продолжался в обществе Аннунсиаты. Бывая с ней, прогуливаясь и разговаривая, совершая поездки верхом, наслаждаясь ее обществом и чувствуя некоторую потерянность, когда она отсутствовала, Матт, наконец, понял что она действовала во имя короля Джеймса, или, как она теперь, его всегда называла, шевалье. Матта занимал вопрос, должен ли он увещевать ее, и не является ли такая вовлеченность в то, что по крайней мере формально было предательством, опасной для них. Он также сделал некоторые оговорки в отношении отца Ринарда, который был больше католиком, чем хотелось Матту, и мог иметь слишком большое влияние на детей. Но отец Ринард был так необходим Матту, и Матт так неохотно вмешивался во все, связанное с личностным отношением и эмоциями, что он оставил свои сомнения под спудом.

Но трещина в его совершенной защите, открытой для Аннунсиаты из доверия и уважения, медленно расширялась. Аннунсиата была единственным человеком, за исключением отца Ринарда, которая могла справиться с Джемми, теперь уже четырнадцатилетним мальчиком, полным силы, энтузиазма и неукротимого духа.

Священник вбил в Джемми подобающее поведение и вколотил в него только силой своей личности некоторые знания. После этого он передал его графине. Графиня внушала ему уважение. Она очаровала его, завоевала его расположение своими историями и вызвала более сильные желания, чем кража яиц у крестьян и бег наперегонки среди полей со своими братьями. Джемми вполне был готов полюбить Аннунсиату, которую он считал Прекрасной Еленой и королевой Бодицией. Так как Матт проводил много свободного времени с Аннунсиатой, он оказался вынужденным разделять компанию своего старшего сына, поскольку альтернативой являлось полное одиночество.

Матту было больно находиться в его обществе. Возможно более тяжело, чем с другими детьми, потому что Джемми – его первенец, первый плод огромной и слепой страсти к Индии. Более того, Джемми очень походил на него, и одновременно некоторые его черты напоминали Индию, что Маттом воспринималось особенно болезненно. Если же отвлечься от сходства со своими родителями, Джемми вырос красивым мальчиком, сильным, рослым и живым. Многие хотели бы иметь такого первенца. Аннунсиата заметила болезненную озабоченность Матта в присутствии своего сына и однажды, когда они гуляли одни в розарии, деликатно затронула эту тему. Невозможно было заставить Матта говорить об Индии и о прошлом, но Аннунсиата взяла его под руку и начала:

– Он действительно твой, ты знаешь. Это видно в каждой черте, в каждом жесте. Что бы ты ни думал о других, Джемми твой.

Матт отвернулся и тяжело уставился на чайную розу, словно он никогда раньше ее не видел. Аннунсиата продолжала:

– Он находится под твоей опекой по воле Господа, и все они тоже. Нам не всегда приятен наш долг, Матт, но мы всегда признаем его. Бог никогда не возлагает на человека большего, чем тот может вынести.

Летом 1715 года Аннунсиата настояла, чтобы Матт не только разрешил Джемми участвовать в скачках в Ветерби, но и присутствовал на них сам. Когда Джемми пришпоривал вороного коня Ландшафта и первым пересек финишную черту, Матт настолько был охвачен восторгом и гордостью, что вопил с остальной толпой и повернулся к Аннунсиате с сияющими глазами и с восхищенной улыбкой до ушей. Аннунсиата в ответ засмеялась с облегчением, потому что вовсе не была до этого уверена, чем обернется ее план. Матт вскоре успокоился, и на его лице опять появилось обычное для него выражение замкнутости и серьезности. Однако когда улыбающийся и торжествующий Джемми подвел своего большого вороного коня к отцу и прабабушке, чтобы получить заслуженную похвалу, Матт с жаром потряс ему руку, и серьезность его лица слегка смягчилась.

На обратном пути в Морлэнд Аннунсиата снова вызвала Матта на разговор о будущем Джемми.

– Перед тобой несколько возможностей, – начала она.