«Когда у Мерлина под дверью две пары туфель, – подумал Ллевелис, – это значит, что он где‑то по рассеянности надел две пары – свои и чужие».

Ллевелис закусил губу. Отношения с директором у него в последнее время были напряженными. Поскольку ему нужно было почаще наблюдать манеры Мерлина для пьесы, где в исполняемой им роли короля назревала мощная пародия на директора, он, бывало, крался за ним тихой сапой. Мерлин обыкновенно в таких случаях замечал его и отправлял на отработку.

Однажды, когда Ллевелис принес Мерлину заданный им трактат по истории Британских островов, Мерлин скептически оглядел его вместе с трактатом, даже обошел кругом и сказал:

– Что вы мне голову морочите? Из‑за ерунды отлыниваете от дела, которое вообще‑то могло бы, при известном прилежании, и обессмертить!..

Кого или что оно могло бы обессмертить, Мерлин не сказал. Ллевелис открыл было рот, чтобы пообещать впредь уделять истории больше времени, но Мерлин продолжал:

– Вот вы тут пишете трактаты всякие… не лучше Гальфрида Монмутского, между прочим, пишете… а репетицию‑то пьесы вчера и пропустили! Ну, куда это годится?..

– У Мерлина всегда семь пятниц на неделе, – жаловался Ллевелис Гвидиону, – а на этой неделе было восемь!

* * *

– Я не могу повиснуть вверх ногами, поскольку в юбке я, то бишь в килте, – напомнил МакКольм в ответ на предложение Мак Кархи повиснуть на верхней декорации с кинжалом в зубах и, раскачавшись, перелететь на декорацию, изображавшую крепостную стену.

– Вы будете в штанах на постановке, – возразил Мак Кархи.

– Что у вас за дикие фантазии?.. Ах, да, тогда же все носили штаны! – хлопнул себя по лбу шотландец. – Да… пещерные люди, – добавил он с порицанием.

– Тогда давайте эпизод с побегом, поскольку вы сегодня без штанов, – предложил Мак Кархи. – Поскольку вы в килте, имел в виду я.

…В полевом шатре Макбеха шел разговор за бутылкой старого шотландского виски. МакБрайд, которого играл Горонви, очень живо, но не совсем уже внятно говорил:

– Мой друг Макбех, о черт! что за победу ты одержал на склонах Кнокан‑Бан! Я думал, нас с тобою в этой битве, ей‑ей, покрошат в мелкий винегрет! Теперь король наградами осыплет тебя, как пить дать, – будешь весь в парче.

– Какого черта весь в парше я буду? – рассеянно переспросил Макбех.

В шатер засунулся воин – этого безымянного воина играл Лливарх: он очень выкладывался в этой роли.

– Сюда какой‑то бешеный гонец примчался вскачь – весь в мыле и без шлема. Меня обдал он грязью, и к тому же в шатер войти он просит дозволенья.

Входил невероятно мрачный и зловещий Гонец, – его играл Клиддно, и играл отлично:

– Привет тебе, Макбех, ковдорский тан! Рассиживаться нечего здесь, в Кнокан. Хватай коня, скачи во весь опор, не нагибайся, обронив перчатку или другую мелочь, не сходи с седла всю ночь, срезай дорогу всюду, где только можно срезать, и прибудешь к рассвету в замок Дункана в Бинн‑Шлейве. Подъедешь прямо к дому короля…

– Грязищей всех обдав, как из ушата, – вставил воин.

– …Там ждут тебя с великим нетерпеньем. Сам Дункан повелел тебе сказать, чтобы предстал ты перед ним не позже, чем утром протрубит пастуший рог.

С этим Гонец покидал шатер.

– Послушай, друг МакБрайд, мое чутье мне говорит, что вряд ли старый Дункан внезапной воспылал ко мне любовью; там, верно, всплыло дело то, по пьяни… негоже было пропивать в трактире тот меч, будь он неладен, что король вручил мне в знак признанья и приязни. Проклятье! А что, если те девицы, с которыми поладил я так ловко в Гленнрат, уже дошли до короля и жалобу к его стопам сложили, что я жениться должен на обеих?.