Вспоминать об этом сегодня стыдно, но это было.

На ее месте в тот день могла запросто оказаться и я. У меня не было свиты поклонников, я не могла похвастаться отличным аттестатом – в наше время это давало защиту: будешь наезжать на отличника – списать не даст. У меня не было даже такого друга, который бы впрягся за меня. Я стояла одна в орущей толпе и слушала, как мне будут отрывать разные части тела, если я посмею пойти на физику.

Объединенный в едином порыве против общего врага, мой класс отправился в кинотеатр, выкрикивая по дороге, что, мол, она не посмеет, пусть только попробует!

Как я решилась? Наверное, мне было трудно; не помню. Скорее, класс мне просто не оставил выбора: если бы я тогда на физику не пошла, меня бы начали так же травить, как ту девочку. Но я пошла. Физичка спросила меня, так, чуть-чуть, поставила пятерку и рассказала тему для меня одной. Она меня не хвалила, не ругала. Просто я пришла на урок, а она, учитель, этот урок провела.

На другой день я шла в школу умирать. Я сидела за партой, а вокруг меня бушевал класс. Причем я помню, что бушевали в основном мальчишки. Девчонки с презрительным видом предлагали объявить мне бойкот. Я сидела молча, каждую секунду ожидая подзатыльника сзади, но вместо подзатыльника услышала, как сказал староста Женька Дмитриев: «Она ведь сказала, что пойдет на физику. Отстаньте от нее». А потом начались уроки – первый, второй, третий. Все вели себя так, как будто ничего не произошло. На переменах ко мне никто не приставал, после уроков никто не караулил. Казнь была отменена.

На следующем уроке физики физичка рвала и метала. Всем поставила не по «единице», которую при желании можно исправить, а по «паре». Всем, и отличникам в том числе. Ругалась на чем свет стоит, при этом не забывала нахваливать меня, какая я умница, честная да порядочная. У меня началась на физике жизнь принцессы. За контрольные, даже те, которые я списывала у троечников, она ставила мне как минимум четверку, при этом те, кто давал мне списывать, сами получали честные трояки. Если подходило время вызывать меня к доске, она делала так: «К доске пойдет… пойдет к доске…». Смотрела на меня, я, естественно, стыдливо опускала нос в парту, и она называла любую фамилию, но только не мою.

Скажу честно, я долго не замечала такой перемены; скорее всего, поняла, что ношу корону, только в десятом. Наверное, поэтому вела себя тихо, скромно, без претензий на индивидуальность. Мои одноклассники не роптали, подлизой меня не называли, так же давали списывать.

Почему вспомнила эту историю? Потому что все как-то сложилось: огромные возможности Интернета, учительница физики, мой класс, с подачи которого я приняла первое в моей жизни трудное решение, и, конечно, подпись к фотографии «Танечка».

Ирина Завьялова

Детские судьбы и взрослые игры

Работая с 1985 года учительницей, понимаю, каким подарком в детстве была для своей классной руководительницы и вообще для школы, где училась. Сама удивляюсь теперь: в двенадцать-тринадцать лет ребенок сочинял и воплощал сценарии общешкольных праздников, литературных вечеров, а летом вместо какой-то официально оформленной дамы работал старшей пионервожатой городского лагеря («площадки»).

И, думаю, если б не произошла история, о которой я хочу рассказать (и, конечно, если б не «пятый пункт»), то наверняка сделал бы этот ребенок семидесятых карьеру – в масштабах Ленинграда, а то и до депутата Госдумы бы дотянул или до его помощника… Да… Но меня однажды «задвинули».

Я была членом совета дружины нашей петродворцовской школы, и мы периодически обсуждали рекомендации для приема в комсомол. Сама я уже стала комсомолкой. Помню, меня разочаровало собеседование в райкоме: мы учили Устав, конспектировали труды Ленина, выпытывали у старших ответы на каверзные вопросы, типа: «Сколько стоит Устав ВЛКСМ? Две копейки? Ты что?! Он бесценен.