Новый предмет стал нашим интеллектуальным прорывом. Вела его Нина Самойловна Головкова (в те годы Шпекторова) – жена Г. Головкова, автора «Канцелярии тайной мглы» и других чудесных книжек по истории России. Несмотря на свою молодость, она сразу стала для нас непререкаемым авторитетом. На ее уроках надо было «соответствовать»: планка обсуждений и требований была поднята, наверное, до уровня филфака. Но эти серьезные знания она преподносила нам просто и талантливо. По доморощенным учебным пособиям, сделанным на печатной машинке, мы увлеченно ринулись в мир Диккенса, Байрона, Голсуорси, разбирали и заучивали тексты Шекспира, Шелли, Байрона.

Например, от нас требовалось проанализировать разницу между двумя переводами монолога Гамлета – вариантами Лозинского и Пастернака. И мы, как верно подметил мой одноклассник Вадик Махонин, ее каким-то нюхом улавливали и уже без помощи преподавателя определяли, что Лозинский суховат, но ближе к тексту, а Пастернак этим текстом живет. «Где нам было знать, – признается Вадик, – что в пятидесятые годы Пастернак был опальным поэтом, изгнанным из Союза писателей, а Лозинский – придворным советским переводчиком, удостоенным госпремий и орденов?»

Настоящей гордостью школы стал английский театр. В других школах тоже шли спектакли, но ставить трагедии Шекспира на староанглийском – на это отважилась только Нина Самойловна! Благодаря ее энтузиазму постановка английской классики вошла у нас в систему: играли в оригинале не только Шекспира, но и разные пьесы О. Уайльда. Это позволяло проникнуть в истоки английской культуры, понять ее глубинный смысл, почувствовать очарование.

Получить роль в спектакле было мечтой каждого старшеклассника. И вот, о счастье, – в неполные пятнадцать мне неожиданно доверили сыграть Корделию – третью и самую преданную дочь короля Лира. Повезло, что это была именно чистосердечная Корделия (от английского cordial): ни Регану, ни Гонерилью я бы играть не хотела, ведь они были «лживыми тварями».

Для роли Корделии требовалось однотонное серое платье. Такого у меня дома не нашлось. Зато у соседки по коммуналке нашлось длинное темно-синее. Для полноты картины мне пришлось по локоть отрезать его рукава: режиссер (какой-то молодой профессионал, привлеченный по дружбе Ниной Самойловной) сказал, что в сцене, когда Лир делит наследство, у Корделии должны быть обнаженные руки – это подчеркивает искренность ее чувств. Ведь на вопрос Лира о том, что же поведает о своей любви к отцу его третья дочь – «последняя, но не меньшая». Корделия скромно молвит: “Nothing, Sir” – «Ничего, сэр». Это резко контрастирует с велеречивыми признаниями в любви к отцу ее старших сестер. Поэтому у Реганы и Гонерильи на руках были всякие украшения, да и разодеты они были в пух и прах.

Лир в роскошной мантии сильно возмутился ответом Корделии: “NOTHING will come of ‘nothing’!” – «Ничего и будет ничего!» (ну, как-то так) вкрадчиво, но звучно произнес Аркаша Шатов, мальчик из старшего класса. И я – по замыслу режиссера – забивалась с перепугу в дальний правый угол сцены. Хотя – по замыслу Шекспира – должна твердо стоять на своем: ничего – потому что истинная любовь не требует громких слов.

До второй части пьесы мы так и не дошли. Но и первой хватило для сильных впечатлений, особенно о яркой игре Аркаши. Он открывал и весь спектакль: «King Lear!» (торжественно)… Пауза. И уже тише, с мягким английским придыханием: «Part one».