Рабочий день, как обычно, закончился в пять. К этому времени и мы сами и наши машины покрылись мерзкой ячменной пылью. Она саднила кожу, серой пленкой покрывала кузова самосвалов.

И без того грязная машина Казачка, загрязнилась еще сильнее: на влажную и вонючую озерную грязь налипла дорожно-амбарная пыль. А потом, все это добро запекло в корку щедрое летнее солнце.

Над Казачком, еще когда он добрался до тока, стали подтрунивать молодые девки:

— А ты, где это Генка, так машину выделал, да еще и сам промок до ниток?

— Уж никак на свинарник ездил? По колхозному базу свиней в кузове катал? — Смеялись они.

— Да не, — оправдывался Казачок, — это я на спор на газоне колхозный пруд переехал!

— И на что же спор был? — Заинтересовалась одна из девушек.

— А кто выиграет, — Генка спрыгнул со ступеньки и поплевал на палец, оттянул его, — тот всем мехтокавским девкам дает по оттяжному! Да прямо в лоб!

В общем, нельзя было машины так оставлять. Потому погнали мы наши грязные самосвалы на Уруп выкупать.

Хотя был уже вечер, кубанское солнце еще жарко припекало, а ветер, что гонял на низу с утреца, к этому времени успокоился. Стояла тихая погода.

Не доехав до гаража, мы цепочкой свернули вниз, на Чапаева. Там, по широкой, усаженной зелеными раскидистыми орехами улице, поехали на низ, к Урупу. Только остановились сначала у колонки напиться воды.

— А ты че, Микитка, — утер я мокрые от свежей воды губы, пропустил Казачка к железному столбику уличной колонки, — весь день как рыба? Чего молчаливый такой?

Микитка смутился, опустил взгляд. Я понимающе посмотрел на него. Оглянулся. Казачок припал к сильной кристальной струе губами. Жадно пил.

— Отойдем. Не бойся ты ничего, — сказал я Микитке, — и Серого не бойся. Это ж он тебе велел со мной не разговаривать?

— Угу, — покивал Микитка, — сказал, что худо мне будет, — он вздохнул, — если заговорю с Землицыным. С тобой, стало быть. Что не возьмет он меня в люди, когда сам выпутается из станичной жизни.

— Выпутается из станичной жизни, значит? — Хмыкнул я, — и чем же ему станичная жизнь не мила?

Микитка, видимо, решив, что сболтнул лишнего, даже закрыл ладонью губы. Испуганно посмотрел на меня. Я хотел расспросить Микитку, о том, как вышло-то, что он попал под такое дурное влияние Серого, но видя, как парень меня сторонится, не стал я на него давить. Казалось мне, что во что-то недоброе хочет Серый и Микитку и Кашевого, а может и других мужиков втянуть.

Газон Казачка, что ехал впереди моего, оставлял на песчаной, речной почве четкие следы шин. Дорога на речку пролегала вдоль хлебного поля, что колыхалось мерным желтым морем. Потом же, ближе к реке, кое-где начинался песок.

Берега реки же окружил плотный лиственный лес. Он зеленой стеной высился справа от кабины.

Обратив глаза к небу, я увидел, как высоко над нами пролетела большая цапля. Если прислушаться, можно было уловить крик перепелки, гнездящейся где-то в полях.

Когда мы завернули к реке, вдоль дороги пошли густо расти кустарники. Игольчатый тёрн прятал в своей листве еще зеленые плоды. Кизил размахнулся ветками с вислыми зелеными листочками. Грел на солнце незрелые ягодки. Шиповник кутался в белых цветах ползучей жимолости.

Преодолев небольшое ручеек, мы выехали на речной простор. Тут кусты заканчивались, и разворачивался широкий землистый берег. С этой стороны он только кое-где зарастал лесом. На том же берегу лес царствовал, открывая время от времени, узкие песчаные бережки.

Нам нужно было найти, где помельче, чтобы загнать машины прямо в реку.