И вот сейчас, когда она вела презентацию дорогих коньяков, казалось бы, в самый неподходящий момент тело повело себя так, словно оно существует отдельно от мозга. Женщина инстинктивно потащила своего любовника в ту часть здания, где никого не должно было быть. Они вошли в гардероб музея. Помещение пусто и сумрачно. Слабый предвечерний свет пробивается через зарешеченное окно. Они проходят за барьер с вешалками. И здесь, у окна, начинается то взаимное судорожное расстегивание, развязывание, освобождение плоти от одежды, которое злит и разжигает одновременно. Отшвырнув прочь шелковое белье и тонкую полупрозрачную тунику, она уже стоит совершенно обнаженная и протягивает к нему руки. Он еще возится с какими-то деталями своего туалета и яростно, чуть порыкивая, отталкивает скомканные брюки, галстук и рубашку. Женщина льнет к нему. Они переплетаются в долгом страстном поцелуе, с силой впечатываются друг в друга. Мужчина приподнимает свою любовницу и усаживает на подоконник. Створки окна распахнуты. Он прижимает ее спиной к прутьям решетки, она обхватывает его обнаженными ногами. Вечерний дворик музея оглашается хрипами, стонами и сладострастными воплями. В предвечерье в окне видна перламутровая женская спина, вжавшаяся в завитки металлического рисунка, и крепкие мужские руки, обхватившие ее. Она запрокидывает голову, и он, точно вампир, впивается поцелуем в ее шею. Заканчивается страстная любовная сцена бурными конвульсиями. Как только чугунная решетка выдерживает?!

Любовники не видели, да и не могли бы заметить — не до того им было! — что внезапные сексуальные утехи вспугнули нескольких музейных сотрудников. До слуха тихохонько сидевших во дворике трех кумушек-смотрительниц донеслись сдавленные хрипы и стоны. Бабушки подняли глазки к окошку гардероба, выходившему аккурат во внутренний садик, и обомлели. Прямо на их глазах происходил дикий и необузданный блуд. Брезгливость и жадное любопытство, праведное возмущение и даже ужас отпечатались на их лицах. Как вспугнутые с куста вороны, они разбежались кто куда.

Федор Емельянович работал во флигеле, в комнате с двумя окнами в тихий двор. Перед ним лежали графические листы Альбрехта Дюрера, когда его слух привлекли странные шумы, доносившиеся из здания музея. Хранитель поднял голову и прислушался. Что-то кошачье почудилось ему в этих хрипящих и мурлычущих звуках. «Кошки!» — подумал он и вновь углубился в офорты немецкого художника. Но тут вибрации достигли своего апогея. Федор Емельянович отчетливо услышал женский предсмертный стон. Он отодвинул от себя папку с графическими листами, поднялся и подошел к открытому окну. Небольшое, забранное чугунной решеткой окошко гардероба светилось над полутемным двором. Именно оттуда и долетали женские вопли. Федор Емельянович протер очки салфеткой и внимательно всмотрелся. Там, в зарешеченном прямоугольнике, извивалась и билась в судорогах оргазма женщина, оглашая сумрачный двор немыслимыми стонами. Хижняк в полном шоке уставился на ее прижатую к решетке спину. Помотал головой. Ущипнул себя за нос.

Главный хранитель оказался в состоянии ступора. Он мог сколько угодно не верить глупым пенсионеркам, распускавшим всевозможные слухи и сплетни. Но нельзя не поверить собственным глазам и ушам! Выйдя из состояния «замри!», Федор Емельянович нетвердой поступью отправился выяснять, что же творится в его музее, черт бы их всех побрал!

Когда он вбежал в гардеробную, там уже никого не было. Хижняк отправился в экспозицию, где действительно шел дым коромыслом.