— Чего-чего у меня начнется? — подпрыгнул министерский хлыщ.

— Диарея, или, по-простому, — понос. Причем никакое лекарство не поможет. А уж если вслух надумаете выразить что-то конкретное мне во вред, и вовсе на унитазе обоснуетесь. Он у вас удобный?

— Вы сумасшедшая?! — ужаснулся Чабанов. — Как вы можете! Вы же доктор!

— Вам станет легче, если будете считать меня сумасшедшей? Не возражаю! Назовем это моей докторской профилактикой. Потрудитесь хорошо запомнить, что я вам сказала: вы можете думать обо мне только хорошее! Иначе туалет станет вашим основным местом пребывания. Не пожелаете мне вреда, не вспомните мое имя со злобой — будете жить, как жили.

Она повернулась и спокойно вышла. Ровно через пять минут она выбросила чиновника из головы: к убийствам в музее он отношения не имел. Теперь Вере предстоял финал ее расследования…

А Витольду Дмитриевичу долго еще было жарко. Он не мог до конца поверить, что такое внушение возможно, хотя и опасался. Кроме того, он вспомнил, что отправил своего помощника Милинченко в провинциальный музей одного, без ребят. И даже дал ему с собой оружие. И намеки этой докторши на небезупречность человека ему сильно не понравились… Не успел он додумать эту мысль до конца, как тут и ребята появились. Черный и Шкаф странной мелкой походкой семенили к террасе, где сидел их шеф. «Посмели явиться поддатые!» — подумал Чабанов с неприязнью. Они подошли вплотную. На гладко выбритых мужских щеках лежал тональный крем. Чернели накрашенные ресницы, на губах мерцал перламутровый блеск. Это было так странно и настолько не соответствовало их обычному виду, что чиновник потерял дар речи. Еще вчера нормальные парни вдруг сменили ориентацию? Стали трансвеститами?! Да нет, не может быть.

— Вы, хлопцы, меня разыграть решили? Что за маскарад? Зачем вы морды гримом понамазывали?

Друзья переглянулись и захихикали тонкими голосами.

— Шеф! Во-первых, это не грим, а мейкап! — сказал Черный, улыбаясь жуткими напомаженными губами.

— А во-вторых, мы никакие не хлопцы. Что с вами сегодня? Девушек хлопцами называете, даже неудобно как-то… — добавил Шкаф.

И они снова захихикали.

Взмокший, как после сауны, чиновник уже чуял катастрофу, но не мог остановить свой язык.

— Значит, это она вас, ведьма чертова… — проговорил он вслух и тут же почувствовал в кишечнике неприятное шевеление.

— Витольд Дмитрия! Что с вами? Кто она? Какая ведьма? — повел подкрашенной бровью Шкаф.

— Гена, Вовчик! — умоляюще сложил дрожащие ладони чиновник. — Как вы думаете, кем вы у меня работаете?

Черный уже встревоженно посмотрел на Шкафа. Взгляд его явно выражал, что с шефом не все в порядке. Хотелось покрутить пальцем у виска. Но Чабанов не спускал с охранников отчаянных глаз, и решиться на такой неуважительный жест было невозможно. Вздохнув, он терпеливо ответил — как тяжело больному, которого следовало щадить и не раздражать:

— Какие мы вам Гена и Вовчик? Мы отродясь Ангелина и Влада! Вы же нас нанимали как девушек эскорта. Забыли, шеф?

— Боже мой! — схватился за голову Чабанов. — Что же эта сука с вами сотворила?!

Не успел он это произнести, как в животе тягуче закрутило. Хозяин особняка пулей вылетел с террасы и заперся в туалете. Сидя на унитазе и испытывая ощущения, как после лошадиной дозы слабительного, он повторял: «Не буду думать о ней! Ни за что не буду думать!.. Ее не существует!!!»

Сколько раз смотрит на одни и те же картины человек, работающий в музее сорок пять лет? И не надоело ли ему это? Федор Емельянович Хижняк относился к той редкой породе искусствоведов, для которых произведения искусства оставались некой извечной загадкой.