|
Девочка во все глаза смотрела на сержанта и молчала. И даже пес молчал! Тогда старик опять посмотрел на сержанта, но на этот раз уже не столько со злом, сколько с явным и нетерпеливым ожиданием. Может, думал старик, этот чужак еще что-нибудь внятное скажет? Однако сержант и раньше-то, прошедшим летом, почти не знал здешнего наречия, а теперь и те крохи забыл. Но и молчать было нельзя – он это понимал. И поэтому сказал хотя бы по-французски:
– Добрый вечер, мсье. Поверьте, я не желаю вам ничего дурного. Я солдат и воюю только с солдатами. Говоря это, сержант прекрасно сознавал, что старик ничего не поймет, но, возможно, поверит интонации – ведь сержант старался говорить как можно приветливей. Однако на старика это не произвело желаемого впечатления. Даже наоборот: старик опять со злом заговорил, перемежая свою речь уже знакомым выражением «игорка», а потом, указывая рукой за спину сержанту, выкрикнул что-то особенно обидное и замолчал. Зато пес опять залаял – взахлеб! Сержант оглянулся и увидел, что его солдаты довольно-таки бесцеремонно хозяйничают в соседнем дворе. Ну, тут все было понятно и без переводчика. И, значит, подумал сержант, он тоже должен действовать понятно и доходчиво. Поэтому: – О, мсье! – сказал сержант как можно убедительней. – Война! Но мы не мародеры. Вот вам за хлопоты. Прошу! – и с этими словами он с готовностью протянул старику пачку российских ассигнаций. Но старик только возмущенно замахал руками, а денег брать не стал. – О, мсье! Я еще раз прошу вас! От чистого сердца! – попытался было настаивать сержант. – Вам бы не лишними… – Игорка!..… Сержант пожал плечами, смял ассигнации в горсти и, отвернувшись от упрямого старика, шагнул к Мари. Ужасная, подумал он, страна! Ужа… (И вновь я осмелюсь отвлечь читателя. В бытность свою в Москве, французы на Преображенском кладбище поставили типографию для печатания фальшивых российских ассигнаций и выпустили их несметное число. Вот отчего столь щедр наш бравый сержант! – маиор Ив. Скрига). А вот у солдат было так: закатив злополучную карету в хлев и оставив при ней мрачного, настороженного Гаспара, они уже успели разыскать спрятанное за дворовыми постройками сено и теперь кормили им голодных лошадей. И лошадям, конечно, было хорошо. А их хозяевам? Увы! От своей недавней бодрости у них теперь не осталось и следа. И это неудивительно: они ушли от маршала и не пришли к императору, и теперь они остались совершенно одни, без всякого прикрытия. А то, что сержант клялся, будто все хорошо и прекрасно, будто он просто так, чуть ли не шутки ради промахнулся на два лье, так разве же это правда? Ведь кто же теперь, в эту проклятую кампанию, поверит командиру, пусть даже этот командир – простой сержант?! Да и он, говорят, непростой! Вот все и молчали, хмурились. А первым нарушил молчание тогда самый хмурый из них – Франц. Он, громко, сердито сказал: – Ну, вы как знаете, а я устал! Я голоден и в то же время сыт по горло! – И что же ты взамен предлагаешь? – насмешливо спросил Хосе. – Ничего. Я просто сыт по горло. Все, больше не хочу! На, ешь сама! – и с этими словами Франц швырнул своей лошади очередной пук сена, брезгливо отер руки об шинель и с вызовом посмотрел на товарищей. Все мрачно усмехались, но молчали. Но вот уже и Курт, оставив свою лошадь, громко причмокнул и сказал: – А что? Я бы тоже съел чего-нибудь горячего. Хоть крысу! А вот… Смешно сказать! С нами карета, наверное, доверху полная золота, а мы умираем с голоду. Разумно ли это, господа? – Это война, – глубокомысленно сказал Саид, склонный к большим обобщениям. – Но есть и утешение: мы возвращаемся домой. |
