|
У нас первичная телеметрия.
— Говори, — отрезал я, не сбавляя шага.
— Излучение слабое, в мягком УФ-диапазоне. Не «их» сигнатура. Похоже на флуоресценцию. Источник — верхний плечевой пояс.
— У Киры?
— Да. Вероятно, реакция биопластыря на УФ-конус.
Я всё-таки дошел до прозрачного бокса и прижал ладони к стеклу. В боксе номер шесть Кира сидела на койке, укрытая термоодеялом, лысая, злая и живая. На левом плече — свежая полоса белёсого пластыря с защитной сеткой; по кромке гуляли тусклые искорки, как от дешёвой гирлянды.
Связи не было, но она увидела меня и демонстративно показала средний палец. Потом — другой, для симметрии. У меня отлегло.
Подскочил Баха, задохнувшийся, с переносным спектрометром на ремне:
— Дал мне бог фитнес, — выдохнул он и сунул прибор в порт наблюдательного окна. — Снимаю спектр в «сквозняке»… Есть. Пик на триста восемьдесят нанометров. Это не «их». Это наш «Люкс-пак».
— По-русски давай!
— Медпластырь с фотокатализной пропиткой из аварийной аптечки бокса. Там автоматизированных аптечек нет, только такие, а она себе ногтем плечо задела, кожа у них сейчас тонкая, сами понимаете. Так вот, под УФ пластерь сам себя стерилизует и заодно светится. Наши датчики приняли флуоресценцию за внутреннее излучение. Ложноположительный сигнал.
Медик кивнул:
— Мы погорячились, потому что вспышка совпала с фазой микроволновых ланц. Там идёт разогрев верхних слоёв, пластырь «заиграл». Сейчас спадёт.
Я выдохнул впервые за последние минуты. Сердце перестало долбить в грудную клетку.
— Но проверим всё равно, — продолжил медик уже официальным тоном. — Второй цикл сканов, расширенный профиль крови и ЛИК. Никаких сетевых стыков.
— Делайте, — произнёс я. — И занесите в регламент: метки «Люкс-пак» — помечать перед УФ, чтобы не пугались наши же датчики. Вообще, перетрясите содержимое аварийных аптечек карантинной зоны, чтобы не было таких эксцессов в будущем. Я чуть свою женщину не сжег, из-за вас засранцев!
Кира, заметив, что суета у стекла сменилась рабочей рутиной, опёрлась локтями на колени и снова уставилась на меня. Мед-камера приблизила её губы; имплантат честно выдал расшифровку по артикуляции: «Ты труп, милый». После чего она, не сводя с меня взгляда, подтянула термоодеяло выше, улеглась и демонстративно отвернулась к стенке.
— Жива, — сказал я вполголоса. — Этого пока достаточно.
Через двадцать минут у нас был полный расклад. По Кире — чисто: биомаркеры в норме, никаких «нитей», никаких аномальных электровсплесков, никаких попыток взаимодействия с окружением. Флуоресценция ушла — пластырь отработал и затих. У двоих десантников — поверхностные ожоги от туманной завесы, девушка пилот пришла в себя, ругалась и требовала «вернуть волосы, как было». Медики обещали, что за неделю карантина само отрастёт, но никто им не верил — мы все знали, какая химия у наших туманов. Без медкапсулы после такой обработки волосы не вернуть, они уничтожены с корнями.
С имплантами тоже стало спокойнее. Ничего подозрительного. Парочка «шумных» фрагментов оказались остатками сигналов, полученных от спасательных капсул — аварийные маяки пытались отчитаться в сеть корабля, но упёрлись в нашу «стену», после чего просто передали сигнал экипажу «Скаута».
Я зашёл ещё раз в наблюдательную. Кира не спала — просто лежала, глядя в потолок. Когда я подошёл, не шевельнулась, только уголок губ дёрнулся. Я положил ладонь на стекло. Она не отреагировала.
— Держись, — сказал я шёпотом. — Семь суток — и вытащу тебя отсюда, чертёнок. |