|
Подумаешь, один день, ну что он в такой большой человеческой жизни? Были такие яркие события. Например, присвоение очередного звания, рождение дочери, грамоты командования, первое самостоятельное исполнение пьесы на пианино его Ритулей. Да-да, именно в тот день что-то открылось ему после игры дочери, и он долго не мог уснуть, хотя день был такой трудный. А когда он наконец заснул тяжелым, душным сном, ему явилось легкое прикосновение женской руки, он явственно ощутил, как скользит эта рука по спине, а «полянку» на его груди щекочет тихое дыхание, близкое, блудят на груди легкие ветерки от слова, выдыхаемого с таким трепетным и затаенным волнением, что даже странно, как может человек вкладывать столько страсти в слово «миленький», называя им почти незнакомого человека.
И слово ему явственно слышалось, и близость теплого тела волновала его, а рука не унималась, легко скользила и скользила по твердым мышцам спины, и он даже успел удивиться: мышцы как железо, а вот чувствуют такое легкое касание маленьких рук. Он вскинулся на постели, путаясь в обрывках сна, и натолкнулся взглядом на соседнюю кровать, где похрапывала Галина. И испытал облегчение от того, что она не рядом. Утром, сделав зарядку, он подошел к постели жены, тронул ее за полное плечо: — Вставай, соня, Ритулю пора в школу собирать. Жена сонно поворочалась, перевернулась на другой бок. Он требовательно повернул ее в прежнее положение. — Ты чего? — разлепила она веки, лениво оглядывая Куприянова. Он нырнул к ней в тепло, замер. — Положи мне руку на спину, Галь, — попросил тихо. — Дай поспать, а? Ну еще минуточку. — Бросила руку на его спину, снова проваливаясь в сон. — Погладь, а? — тормошил он ее. — Я редко о чем-нибудь тебя прошу. — Ведь не даст поспать! — Решительно, по-солдатски она отбросила одеяло и тяжело зашлепала в комнату дочери. — Рита, пора вставать! — услышал он из-за двери. «И дочь не приласкает», — ворчливо подумал Куприянов, уже навсегда укладывая в память ночное видение. Было время, он легко находил внимание женщин, они восторгались его сильным телом, он быстро восстанавливал усталость и снова устремлялся к новой связи во время командировок. Ничего, кроме легкого опустошения, временного, не забирающего и толики его здоровья, взамен не дающего ничего, кроме утомления, не находил он в том забытьи. Много позже он понял, что т а женщина жила в напряженном предощущении любви, в нерастраченности всего, что отпущено ей было природой к т о м у дню. Как земля, впитывающая до бесконечности влагу, женщина впитывала его, возвращая взятое всего-навсего легким прикосновением руки, которое становилось все бесценнее, как пролежавший в земле клад, который и находят-то чаще всего случайно. — Дочка, ладно ты стала играть, — похвалил он как-то Ритулю. — Да, папка, меня и в музыкалке хвалят за легкость. Особенно у меня отработано глиссандо, это, знаешь ли, не каждому удается. — Она легко и быстро пробежала по клавишам. — Надо мышкой скользнуть, чтобы изящно и четко. — Это и есть глиссандо? — удивился он мудреному слову. — Да, глиссандо. Надо иметь хорошо поставленную руку. Понимаешь? А он все смотрел на руки дочери, баюкающие клавиши пианино. Он даже прикрыл глаза, слушая игру дочери, помимо воли уходя в то ощущение прикосновения руки, удивляясь взаимосвязи между тем далеким и являвшимся теперь тем ярче, чем лучше играла дочь… В прошлом году, провожая дочь с Сашей, он спросил неожиданно для себя: — А глиссандо — это очень значительно для музыканта? — Папка, для музыканта все значительно, это же целая жизнь, где нет мелочей. |
