Выходила, оглянулась в зеркало — сама себе понравилась.

Вечером снова пошла к тресту и дожидаюсь ту женщину.

Я даже не знала, как звать ее. Зачем? «Если вы, — говорю, — любите моего Петю, так вы его отпустите домой. Не сможет он без ребятишек. Сейчас, может, ничего. А потом затоскует, совесть его замучит. Вот если сейчас — все будет хорошо. А потом мы его не примем. Понимаете? То, что у нас случилось, — наша беда. А чья вина — я сама разберусь».

Шла обратно и ревела во всю головушку. Дома-то нельзя — ребятишки, испугаю еще их. Пришел Петя ближе к ночи.

Сложно было. Только ведь в каждой жизни такое сложное бывает, важно еще больше не усложнить.

Перевернул тот случай все во мне. Ведь никто человеку не поможет, если он сам себя не воспитает. А когда начинаешь чувствовать себя одним целым с любимым человеком, тогда живешь как бы с гарантией. Я поняла, что любовь — опыт, добываемый в мучительном поиске, в желании помочь другому не совершить ошибку, в одно дыхание преодолеть любую трудность и найти силы не подать виду другому, что было трудно. Это труд. Быть может, самый главный, о котором мы мало знаем и потому часто от него отказываемся.

Извините, пришел с работы муж. Сидите, пожалуйста. Я только его встречу.

ВЫПЕСТЫШИ

Аэропорт был накрепко закрыт, и на ближайшее время не предвиделось никаких вылетов — нелетная погода. Ждали.

— …И медведей же там, одному в тайгу нечего и соваться, — донеслось из угла вагончика, приспособленного под зал ожидания.

— Тебя як послушаешь, муравейник на спине заворошится, сбавь трошки, Мыкола. Ну виткиля тут мидвидяки? Туточки ж болота да деревья-хиляки. Разве ж це тайга? — хохотнул сидевший рядом мужчина. — Ну брешешь, ну брешешь. Еще про слонов под Киевом подбрось.

— Про слонов не могу, а вот медведи тут озоруют, зимой возле буровой медведь рабочего порвал, — не сдавался дядечка, сидевший в углу.

— Опять брешешь! Дрыхнуть они зимой! — торжествующе воскликнул украинец. Ища поддержки, оглянулся, будто приглашал всех остальных поддержать его.

— А его, может, техника подняла, может, рядом с его берлогой дорогу начали прокладывать! — упрямо настаивал на своем дядечка.

Спор постепенно утих, разговор перешел в новое русло, про установку комплексной подготовки газа начали говорить, ругать снабженцев, дорожников. Потом, устав от разговоров, ходили справляться насчет погоды. Дядечка угощался салом с Украины, а украинец — пирожками с брусникой из дядечкиного рюкзака.

Я все не могла оторвать дум от их спора про медведей, мне даже стало казаться, что не медведь это был возле буровой, а напала на рабочего медведица. И не случайно она вышла на него, и не дорога тут виновата, наткнувшаяся на ее берлогу, а что-то другое.

Нет, не забыла я о той прошлогодней встрече, и этот недавний спор потревожил, вернул меня к тому осеннему дню.

…— Прошу! Вертолет копытами землю роет! Пора! — пригласил нас тогда вертолетчик. Погода была преотличная. Я впервые летела на Вынгапур. Хотелось вперед строителей, эксплуатационников попасть на это газовое месторождение, чтобы потом, спустя время, увидев мощные установки по подготовке газа, еще раз удивленно ахнуть и изумиться сжатыми сроками строительства.

Прямо в вертолете меня начал просвещать главный инженер стройки. Он говорил о трудностях, о зимнике, который облегчит доставку грузов, ругал затянувшуюся осень, нелестно отзывался о дорожных строителях, которые вместо свай под будущие мосты баклуши бьют. Все это было его трудными буднями, его заботами. Но это была не первая его стройка, его я знала давно, знала, что из любого трудного положения у него всегда найдется выход.