Походив еще немного, он осмелился заглянуть в комнату.

— Клава, мне бы покурить, — робко попросил он.

— Я где тебе возьму? Сильно, что ли, курить-то хочешь? — через минуту спросила она.

Он не отозвался.

Клавдия Андреевна прошла в кухню, позвала его:

— Вот ножка разболталась у табуретки, клей у меня припасен. Курева схожу куплю, все равно в магазин идти надо. Не сбежишь, поди, без штанов-то. Не пасти же мне тебя круглые сутки. Давай, Иван, работай. Кто не работает, тот не ест. А ты еще и курить хочешь. Это уже удовольствие.

Она вышла, надежно заперев дверь. Но потом вернулась и тихонько повертела ключом в обратную сторону, — если захочет, так и этак выберется, только еще и дверь вынесет. Лучше уж так, если что. Тащить у нее нечего, и куда он — в простыне? Не лето. И пошла, тихонько посмеиваясь над собой.

— Я в ночь сегодня не смогу выйти, — твердо сказала она по телефону старшей сестре. Нарочно твердо, чтобы та не почувствовала никакой слабины и не заохала, пытаясь разжалобить. — Словом, не выйду я за Зинаиду, она должна мне два дежурства. — И повесила трубку.

На обратном пути из магазина не удержалась и позвонила снова и даже удивилась, что все, оказывается, просто — Зинаида не против и это действительно ее право взять отгул.

«И для чего мне этот отгул? — думала она, шагая с авоськой в руке, где тщательно была запрятана пачка сигарет. — Хм! Буду сидеть и пасти какого-то бича! Обворует и сбежит. И даже в милицию не заявишь — нечего его было тащить в квартиру! А вдруг не обворует? Человек все-таки! Ну ведь как-то возвращают таких в люда. Не питекантроп же он…»

«Не питекантроп» покурил вежливо в форточку и пощупал подсыхающие брюки.

— Тебе есть куда идти? — спросила Клавдия Андреевна.

Он сокрушенно помотал головой.

— Понятно, — растерянно подвела черту Клавдия Андреевна, хотя ей ничего не было понятно. — Знаешь, Иван, к нам однажды привезли еще не старую женщину. Так она никогда в жизни не получала паспорт, никогда нигде не была прописана, никогда в жизни не голосовала и отзывалась на кличку Лахмутка. А ночевала в туалетах разных трестов, ее все сторожа знали и все уборщицы. Придет, поможет полы вымыть — вот ее и пустят ночевать. А ты как жил?

— Да я нормально жил, — нехотя отозвался он.

— А чего ж тогда идти некуда? — удивилась Клавдия Андреевна.

Он посмотрел на нее с такой мукой, что ей снова стало его жалко.

— Заходи в комнату-то, чего топчешься там, — позвала она его. — А я жила с мамой. Мама год назад умерла. Теперь мне все говорят: «Зачем тебе большой холодильник? Ты же одна». А того понять не могут, что они навалятся всей семьей и все быстро съедят, а мне одной без холодильника не обойтись — сварю кастрюлю супа — туда, студень сделаю — туда. Им не понять. Потому что они не знают, как живет одинокий человек.

Иван внимательно слушал, кивал головой.

Клавдия Андреевна достала из авоськи сверток, развернула и подала ему майку и рубаху. Он еще больше онемел.

— Я же не за так, не за красивые глазки! — рассердилась Клавдия Андреевна. — Когда-нибудь отдашь. Противно смотреть на твои лохмотья. Тоже мне, Гаврош! Только постаревший!

— Скажи, Клава, зачем ты меня вчера тащила? Почему? — с мукой спросил он.

— Как это — почему? — изумилась она. — Ты ведь мог замерзнуть! Человек же ты! К нам однажды привезли мужчину — из петли вынули.