Японец выслушал Араду, повернулся, приоткрыл дверь, и Каргин, заметив пистолетную кобуру на ремне, понял: телохранитель.

    – Томо Тэрумото, – пророкотал над ухом Спайдер. – Можно, Том. Этот – из наших. К девочкам, правда, не бегает, но пиво пьет.

    Повинуясь жесту Арады, они направились к распахнутым дверям. В двух шагах Каргин остановился, сделал короткий поклон и протянул японцу руку.

    – Саенара, Томо-сан. Я – Алекс Керк. Ответный поклон, блеск антрацитовых зрачков, крепкое пожатие…

    – Саенара, Керк-сан. Был ли ваш путь легким?

    – Как у ласточки, что несется со склонов Фудзи к ветвям цветущей вишни, – с улыбкой произнес Каргин. Спайдер чувствительно ткнул его в спину.

    – Шагай, парень, шагай! Не время для восточных церемоний. Хозяин ждет!

    Хозяин расположился в кресле у стола с разложенными на нем книгами. Книг было много – не современные “побрекито” в пестрых бумажных обложках, а фолианты в коленкоре и ледерине, синие, черные и темно-серые, с вязью готических букв, хмурые, как генеральская улыбка. Немецкий Каргин знал посредственно, но догадался, что видит труды о второй мировой, причем первоисточники – Роммель, Вальтер фон Рейхенау, Гудериан… Практики и теоретики танковых битв, сражавшиеся в песках Сахары, на тучных нивах Франции и в польских болотах…

    Он перевел взгляд на сидевшего в кресле старика.

    Лицо – как на мишенях, расстрелянных Бобом Паркером… Сухое, костистое, с рыжими бровями и прядями волос цвета глины, свисающих на лоб; рот будто прорубленный ударом топора; глубокие складки, что пролегли от крыльев носа к подбородку; широко расставленные глаза – их серо-зеленый цвет поблек, но зрачки были колючими, как острия штыков. Ни признака старческой дряхлости и никаких воспоминаний о юном дипломате, поклоннике искусства и прекрасных дам… Как и писал в “Форчуне” обозреватель Сайрус Бейли, этот потомок пушечных королей был человеком жестким, не ведавшим ни жалости, ни сомнений.

    "Акула”, – подумал Каргин, вытягиваясь по стойке “смирно”. Сесть ему не предложили.

    Халлоран разглядывал его с непонятным интересом.

    – Где воевал? – губы раскололись узкой щелью. Голос – резкий, отрывистый, скрипучий.

    – Африка, сэр. Руанда, Ангола, Чад, Сомали, Заир. Еще Югославия. Летом девяносто пятого.

    – В России?

    – В России не воевал. Служил. В десантных войсках.

    Стена против входа была увешана клинками. Сабли, шпаги, ятаганы, кавалерийские палаши… Мачете. Зеркальное лезвие, слегка изогнутое, как тонкий лунный серп… Каргин, не моргая, уставился на него.

    – Женат?

    – Нет. Не тороплюсь, сэр.

    – Родители? Возраст, где живут, чем заняты?

    – Отец – офицер в отставке, возраст – шестьдесят шесть. Мать – врач, пятьдесят четыре. Живут в Краснодаре.

    "Странный вопрос”, – мелькнула мысль. Странный, хотя понятный: о родителях он в фирму “Эдвенчер” сведений не сообщал, а значит, их не имелось у нанимателя, ни прошлого, ни нынешнего. В том не было нужды, поскольку гибель завербованного и все его наследственные и семейные дела фирмы “Эдвенчер” никак не касались. Легиона тоже. Легион платил за риск, за кровь и раны, но любопытства там не проявляли ни к женам, ни к детям, ни к родителям.