Интересовался Лихачев жизнью крестьян. Осиповский и об этом рассказывал обстоятельно, подробно, словно он только вчера приехал откуда-нибудь со Смоленщины или с Поволжья.

— Разорение! Полный упадок! Число безлошадных увеличивается катастрофически. Посевы сократились.

Избы разваливаются. Холод и голод бродят по селам.

Едят уже и лебеду и сушеный мох. Сирот и вдов становится все больше и больше.

— Ну, а что же наше правительство, батюшка царьгосударь? — спросил Лихачев.

— Вся надежда на Гришку Распутина, — хохотнул Осиповский и, не щадя Лихачева, который морщился и стонал от его рассказа о нравах, процветавших в высших сферах, передал все, о чем был сам наслышан в петроградских салонах и приемных.

— Что же, значит, один выход: революция? — не то спрашивая, не то утверждая, сказал Лихачев. — Ведь дальше падать некуда. Предел! Мракобес и авантюрист во главе такого государства! А? — вопросительно взглянул он на гостя.

Осиповский взметнул подвижными, как крылья птицы, руками, воскликнул:

— Полагайте как угодно-с!

— Чего ж тут полагать?! Ясно и без_ полаганий, — грубовато отозвался Лихачев.

— Царизм кончается, — опять взметнул руками Осиповский.

— Уж скорее бы подыхал! — рубанул кулаком Лихачев.

Скверно, невыразимо скверно было у Лихачева на душе. Проводив гостя, он долго шагал по комнате с завалами книг и бумаг по углам. "И что вы там, черти полосатые, медлите?! — мысленно обращаясь к Ивану, размышлял Лихачев. — Прохиндей и негодяй в качестве наставника царствующих особ?! А?! Ну, знаете, докатились! Хлопнули бы его, что ли? Нет, Ванечка, в прежние времена революционеры-то были посмелее вашего брата! Не ждали, когда очнется от спячки русский мужичок, сами не боялись замарать руки…"

Рассказы Осиповского о жизни России оставили такое гнетущее впечатление, что и на другой день Лихачев не мог работать. То лежал на диване, просматривая газеты с сообщениями о событиях на русско-германском фронте, то пил кофе, обжигаясь и чувствуя нытье под ложечкой, то подходил к столу и, рассматривая карту Обь-Енисейского канала, думал о том, как бы хорошо было ему, если бы где-нибудь, вот тут, в Зимаревке, на берегу Кети, жил он как простой рыбак и охотник, не ведая, не зная обо всех этих раздирающих душу неустройствах его страдающего отечества… "Пойти в ресторан да надрюкаться, что ли?" — не зная, как подавить тоску, думал Лихачев.

Но Осиповский словно подслушивал его мысли.

В полдень раздался звонок, и петроградский археолог впорхнул в дверь с легкостью весеннего мотылька.

— Ну как, достопочтенный Венедикт Петрович, самочувствие? Как спалось, как работалось, как отдыхалось? — застрочил пулеметной дробью Осиповский.

— Гнусно, отвратно, — пробурчал Лихачев, втайне радуясь, что Осиповский все же как-то отвлечет его от тяжелых мыслей.

— Что так? Нездоровится? — полюбопытствовал гость.

— Россия, — протяжно выдохнул Лихачев.

— А, бросьте вы страдачь о России! Проживет. Коли своего ума нашим правителям не хватит, призаймут у иноземцев. Бывало!

— Бывало! Да больше не должно быть! — почти рявкнул Лихачев.

— Не спорить примчался, Венедикт Петрович, — миролюбиво сказал Осиповский. — Приехал просить вас оказать вашему покорному слуге честь.