«Задавит… Не успею…» — промелькнули пессимистичные мысли, и МНС сжался, ожидая тяжелого удара. Однако прошла секунда, вторая, третья — было тихо, и обернувшийся ученый увидел пустой тротуар с полосой растаявшего снега в паре метров позади себя.

5. Ожидание

У Дермидонтыча было не простое жилище — он жил в старой кирпичной башне, оставшейся еще с советских времен. Деактивировав сложную оборонительную систему — при неправильном нажатии на дверной рычаг на посетителя сверху падал кирпич — Иероним зашел в здание. Скинув ранец и длиннополый кожаный тулуп, ученый устремился по винтовой лестнице наверх, где лежала балалайка-контрабас.

«Сейчас за мной придут люди в фуражках, — думал он. — Наслажусь же в последний раз игрой на инструменте».

Размотав паутину, которую живучий сибирский паучок успел сплести над поставленной в чердачном углу балалайкой, ученый запел фальцетом, перебирая толстые струны.

Сколько нужно темных лет?

Тьмы, родившейся на свет?

Сколько можно темных тайн?

На вопрос ответ мне дай!

Сколько можно плыть вперед,

И не знать, куда несет?

Сколько можно страшных бед,

Чтобы дал ты мне ответ?

Ветер завывал в трещинах башни, было холодно и мрачно, лишь тусклый свет луны падал в чердачное окно. Жизнь проносилась перед глазами Дермидонтыча…

Вот его привезли на поезде в Сибирск и выдали отца-наставника — старого фрезеровщика с секретного завода Дермидонта. За пять лет обучения он научил молодого сибиряка стрелять из винтовки, пить водку и ходить на лыжах по сугробам. По стопам «бати», однако, Иероним не пошел — поступил лаборантом в НИИ, да и водку пил не охотно, как ненастоящий сибиряк. Жили безбедно — был даже небольшой черно-белый телевизер и большая библиотека старых книг. Сначала все было хорошо, но потом, как раз во времена либеральных реформ и увлечения народа прогрессивным металлом, отец с сыном поддались течению и стали по выходным разучивать и играть западные песни. Любовь к иноземной культуре была столь сильной, что даже после запрета прогрессивного металла Дермидонт с Иеронимом не прекратили музицирование.

Удивительно ли, что до КГБ со временем дошли слухи. Иероним помнил то раннее весеннее утро, когда люди в круглых фуражках пришли за отцом. Он кричал им: «Заберите и меня, я тоже песни пел!», но, видимо, КГБ-исты попались глухие (еще бы, без ушанок в такой мороз), и молодого сибиряка оставили. Телевизер и одну из балалаек тоже забрали, оставив лишь басовую. С тех пор Иероним жил один, и, несмотря на то что пора уже давно привыкнуть к суровой жизни одинокого, как и все остальные, сибиряка, ему было тоскливо.

Сколько можно мерзких слов

И поруганных основ?

Сколько нужно красных глаз,

Оборвавшихся вдруг фраз?

Сколько нужно страшных бед?

Сколько нужно, дай ответ!

Сколько можно грязной лжи?

Сколько можно, ты скажи!

Стук в дверь заставил Иеронима прервать музицирование. «Это за мной», — понял он, тяжко вздохнул и, поставив балалайку в угол, медленно спустился по лестнице вниз. Надел тулуп, валенки, взял узел с самым необходимым, приготовленный еще в прошлом году, осмотрел стеклянным взглядом комнату и открыл дверь.

— Здорова, Дермидонтыч, что долго не открываешь? — сказал стоявший на пороге мужичек и зашел внутрь. Это был сосед ученого, Георгий Ипполитыч, профессиональный диссидент, отсидевший по лагерям в совокупности двенадцать лет.

— А, это ты… — растерянно проговорил Дермидонтыч и спрятал узел. — А я тут ожидал, знаешь, сотрудников Комитета.

Ипполитыч закрыл дверь, поставил на пол авоську с бутылками и, покачав головой, спросил:

— Они должны прийти сюда? Прийти и нагло попрать твои гражданские права и свободы, как это они обычно делают?

— Ну… почему попрать свободы… Ты знаешь, я ведь действительно провинился.