— Но они что-нибудь придумают!

— Поверь мне, это плохая мысль, говорю тебе. Они не будут сомневаться, как мы. Они спустятся в сад, папа примет пугало за маньяка, погонится за ним, и… Я знаю, что это плохо кончится.

В этом Оуэн был с ним согласен. Приближаться к пугалу совсем не следовало. Даже взрослому, без разницы. Пугало перекусит его пополам и не заметит, а Оуэн совсем не хотел услышать отвратительный хруст костей Тома, когда пугало размолотит их своими челюстями.

Чад снова выглянул в окно, и Оуэн хотел было его удержать, но остановился. Надо было убедиться, что пугало не стоит у дверей дома. Длинная высокая тень все еще обнюхивала траву. Вдруг с нижнего этажа, где обычно спал Смауг, донесся лай, и пугало вздрогнуло и подняло длинные когти, готовясь нанести удар. Смауг яростно лаял, не переставая.

— О, нет! — встревожился Чад. — Этот идиот разбудит родителей!

Внизу пугало постояло в нерешительности, рассекло воздух своими блестящими лезвиями, затем шагнуло к задней двери Фермы. Остановилось. Казалось, оно принюхивалось к чему-то, а потом отступило и осторожно вернулось в глубь сада, чтобы затем уйти в тёмный лес и окончательно исчезнуть. Мальчики с облегчением положили головы на подоконник. Было слышно, как в коридоре Том скомандовал Смаугу замолчать, и пёс повиновался. Но Чад и Оуэн знали, что он сделал это не из послушания. Смауг почувствовал, что опасность миновала.

21

Набережная представляла собой широкий деревянный настил. Во время прилива она возвышалась над водой на пять метров, при отливе — на десять и была построена в 1980-х к ежегодной ярмарке Мэхинган Фолз с целью обеспечить наконец выставочную площадку, которая бы соответствовала этому названию. Отсюда открывался потрясающий вид одновременно на мыс и маяк с одной стороны, пристань вдали и вытянутые к югу пляжи. Те, кто рос в те годы, помнили золотой век города: летом Мейн-стрит была заполнена толпами, происходил бум продажи недвижимости — все эти семьи из Бостона, искавшие загородный дом поближе к морю, но недостаточно богатые, чтобы содержать роскошные особняки на Мартас-Винъярд. Сюда стекались толпы из Салема, Лоуренса и даже из Портлэнда, наводнявшие Набережную с середины августа до конца сентября. Все они хотели прокатиться на карусели, пострелять в тире или съесть хот-дог по доллару за штуку. Так было до 90-х, пока не настали чёрные времена для ярмарки. Говорили, что все случилось на волне массовых кампаний за безопасность на дороге: в Мэхинган Фолз вели всего две опасные и узкие трассы: северная вдоль скалистых гор, и главная, западная, которая вилась среди крутых холмов, выпрямляясь дальше на полях, окаймленных оврагами, — безо всякого освещения, так что семьи возвращались после выходных, иногда не вполне трезвыми, по тёмной дороге. Случались аварии, смерти. В конце концов газеты окрестили ярмарку Мэхинган Фолз «русской рулеткой»: «Известно, когда поедешь, но никто не знает, когда вернёшься!». Жёлтые газетенки. Но подлинные причины были не столь трагичными: ярмарка обветшала, карусели выходили из строя и никто их не чинил, гирлянды и большие мягкие игрушки, которые можно было выиграть в тир, выходили из моды и исчезали. Местные жители ещё помнили Набережную как место прошлых праздников и ярмарок, помнили радостный гомон, чарующую музыку, запахи сахара, карамели, пива и жареной картошки. Помнил все это и Норман Джеспер, «старожил» Мэхинган Фолз 1961 года рождения, единственный краснодеревщик города, который никогда не ездил дальше Нью-Йорка, но никогда об этом не жалел и был уверен, что умрет там же, где родился.

Этим утром он гулял с собакой на пляже, как вдруг своевольная дворняга метнулась под настил набережной, за деревянные столбы, украшенные ракушками. Во время отлива здесь можно было пройти, хоть это место и имело дурную репутацию: в темноте кишели крабы, и поговаривали, что здесь встречаются «извращенцы», чтобы быстро перепихнуться со случайным партнёром.